Тайга
Шрифт:
– Уж ты не обессудь, - и Анна смущенно улыбнулась.
– Скучаю я здесь, Андреюшка... Однако домой удеру... напиши писульку родителю, - кажись, десятский едет в Кедровку... Скушно...
Анна облокотилась на верстак, опустила голову.
– Скучно, говоришь? Да, Анна, невесело... Ну, давай напишем...
Он писал, она с любопытством разглядывала его грустное молодое лицо с высоким лбом, большими черными глазами. Брови у него густы, усы чуть-чуть, в плечах широк, а руки девичьи.
– Ты, видать, из благородных... Ишь какой...
С той поры часто урывалась она к Андрею: "Чевой-то потянуло к тебе".
– А грамоте хочешь знать?
– как-то спросил он.
Даже руками всплеснула, а глаза сразу налились слезами, как цветы росой:
– Андрей, Андреюшка... голубчик...
День за днем катились. Крепкие морозы пришли. По-иному себя Анна чувствует: не видит Андрея день - скука завладает, а придет к нему уходить не хочется, так до петухов и сидит.
Достанет Андрей книгу, сядут поближе к печке, да и коротают ночь: зимой в избе холодно, как закрутит буран, в углу снегу набьется, хоть лопатой греби. О людях Андрей читает, чужестранных царствах, о небе, о солнце.
– Ты почитай о правде.
О правде Андрей читает. Хорошо слушать: вливается в душу светлое, новое; тайга уплывает, и Анна уж над нею, словно на высокой горе. Хорош, должно быть, мир. Андрей по-особому читает, дойдет до места, остановится и много-много говорит, голос ласковый, речь складная, с простого начинает, а сведет на такое, что дух замрет.
– Да как же так, Андрей? Неужто верно?
– поднимает Анна крутые брови.
– Верно. Только у вас, у мужиков, глаза завязаны.
Как-то вечером Анна сидела у Андрея. Она шила рубаху, негромко напевала проголосную:
Уж ты гой еси, да ты светел месяц,
Хоть светло ты светишь,
Да не по-прежнему...
Андрей крупными шагами ходил из угла в угол.
Ой, потакаешь ты,
Как ворам, плутам, разбойникам...
– Анна, - остановился Андрей и взял ее за руку.
– Хорошо ты, Анна, поешь. У тебя столько слез в голосе... грусть...
Девушка перегрызла нитку, отложила шитье и сказала:
– Батюшка с матушкой лучше поют. Бывало, выпьют о празднике, сядут друг против дружки, подшибутся, да и... Ну, беспременно заплачешь.
– О чем же?
– поглаживая ее голову, спросил Андрей.
– Да и сама не знаю... Тяжело сделается... Быдто кто покличет куда...
– Ну-ну...
– сказал Андрей и опустился возле Анны.
Та глядела перед собой, что-то вспоминала, к чему-то прислушивалась.
– Али вот ночью... Не заспится иным разом, - ну, хоть зарежь. А батюшка с матушкой похрапывают. Выйду на речку, да и сяду у воды... Ночи летом светлые, а птицы в черемошнике, почитай, наскрозь поют... Сидишь и думаешь... Эх, думаешь, была бы богатырем, сгребла бы огромадный топорище, да ну тайгу пластать... Вывела бы дороженьку прямехонько на белый свет...
Андрей поднял с полу стамеску, переставил с окна на пол примерзший пузырек с
– Андреюшка, слушай-ка... Чевой-то сказать хотела. Да, вот чего... Не славно как-то... жизнь-то... Живешь, а словно бы не живешь, а так как-то...
Андрей откинул чуб и зашагал.
– Жизнь... Какая же это жизнь?..
– размахивая руками, говорил он. Жрут, спят, дерутся, убивают... Дикое нечто, звериное...
– Ох, голубчик... Хуже зверья... Ты побывай-ка у нас в Кедровке... Жуть...
Андрей одернул черную суконную рубаху, подошел к верстаку и стал стругать.
– Уж больно плохо: бедность, руготня, убийство...
Анна сидела, склонив над шитьем голову.
– Эн Федот у нас, лавочник, - тихо говорила Анна, - обобрал как-то двух тунгусов, а чтоб концов не видно, дал им спирту гольного бутылки три в дорогу-то. Ну, напились в тайге, а мороз был страшительный - замерзли. А наши мужики - чего им, нешто жалко!.. За два ведра Федот всю деревню купил: ни гу-гу.
Свежая стружка под сильной рукой Андрея с визгом отделялась от бруса и желтыми кудряшками ложилась у ног. Пахло смолой.
– А то парни девкам помощь устраивают. Слыхал, поди?
– Да, обычай страшный. Изуверство. Грязь.
Андрей положил фуганок. На его лице отразилась боль. Он полузакрыл глаза и, покачиваясь, слушал Анну.
– Молвить-то стыдобушка, скверность... Чуть не угодила девка - уманят обманом за деревню да всем табуном... Тьфу!.. Срамота одна... Господи Христе... Да ить с парнями-то ребятенки, мотри, лезут да женатики... А то старичишка какой ульнет... Орет девка, быдто жилы тянут... Одну замучили: умом помутилась да с сопки в речку. А вся и провинка-то, что за безносика замуж не пошла...
Анна оторвалась от работы и уставилась в стену, словно в столбняке. Андрей, заложив руки назад, крупно шагал из угла в угол и что-то говорил Анне, но та думала свое.
Потрескивало и ворчало в печке пламя, а с улицы доносились крики и руготня: должно быть, зачиналась поножовщина.
– А ты, Андреюшка, долго ли здесь проживешь-то?
– Не знаю... Может быть, всю жизнь, - упавшим голосом сказал Андрей.
Он подошел к низенькому оконцу и, согнувшись, уставился на мутную, в лунном свете, всю засыпанную снегом улицу.
– Проводи-ка... Пойду не то...
– вздохнула Анна.
– Сиди...
Он опустился возле и задумался. Анна прижалась к нему, заглядывая в глаза. В них была печаль, ей показалось даже - слезы.
– Душно, Анна, скверно... Что-нибудь делать надо такое... ну, чтоб посветлей было. Жизнь налаживать надо, Анна...
Голос его срывался.
– Охо-хо... Легко молвить, а ну-ка, приступись...
– А если ничего не выйдет, убегу...
– Андрей быстро сорвался и зашагал по комнате, крепко сомкнув кисти рук.
– Убегу куда глаза глядят... В Америку!.. К черту!.. К дьяволу!..