Тайна Леонардо
Шрифт:
– Руки, Марат, надо беречь, – рассеянно сказал Дружинин, явно что-то такое обдумывая. – Особенно такие руки, как твои... Руки в нашем деле – самое главное. Давай-ка мы за них выпьем!
– А насчет клиенток не беспокойся, – продолжал он, когда они выпили за руки Марата Хаджибековича. – Если уж эти дуры твердо вознамерились потратиться на себя, любимых, их с этого пути ядерным взрывом не свернешь, а не то что небольшим скандалом. Нет, это же надо такое сочинить – да Винчи у них, видите ли, выкрали!
– Очень может быть, что и выкрали, – хмуро заявил Мансуров и поведал Дружинину историю, рассказанную его жене свояченицей Лидией.
– Ай-яй-яй, ты смотри,
Тон у него был тот самый, каким и произносятся обычно подобные бессмысленные восклицания, а вот выражение его лица Марата Хаджибековича, признаться, удивило: простоватая, обычно добродушная физиономия Володи Дружинина вдруг осунулась, удлинилась, как-то затвердела, словно друг Володя преодолевал сильную физическую боль или из последних сил давил в себе какую-то крайне неприятную эмоцию. Марат Хаджибекович и не подозревал, что Дружинина так сильно волнуют судьбы большого искусства. Правильно говорят: век живи – век учись... Что мы знаем о ближнем? Только то, что он сам считает нужным о себе рассказать, плюс ворох сомнительной информации, почерпнутой из сплетен.
Впрочем, это странное выражение лица, напоминавшее посмертную маску какого-то великого злодея, почти мгновенно пропало, и Марат Хаджибекович вновь увидел перед собой знакомое лицо своего старинного приятеля и коллеги Владимира Дружинина – располагающее, простодушное, будто специально созданное для того, чтобы охмурять богатых пациенток и поочередно подставлять то левую, то правую щеку под восторженные поцелуи млеющих от близости к светилу пластической хирургии медсестер. Владимир Яковлевич взял бутылку и наполнил рюмки. Когда он наливал себе, горлышко бутылки выбило о край рюмки предательскую дробь, и Дружинин немного виновато улыбнулся Марату Хаджибековичу, как будто эта улыбка могла объяснить его странное поведение.
– А знаешь, старик, – сказал он, – если твоя свояченица – своя твояченица, понял? – не врет, то ты прав: дела действительно поганые, жди вызова в прокуратуру, а может, и нового обыска. Как ни крути, а эти подонки почти месяц обитали у тебя на даче. С чего вдруг? Сам посуди: люди готовят серьезное дело, должны, по идее, учитывать любую случайность, просчитывать все на двадцать ходов вперед, но при этом почему-то селятся на первой попавшейся даче... Это же огромный риск! Мало того, что хозяева могут нагрянуть в любую минуту; существуют ведь еще соседи, участковый, наконец... Вот представь: сидят они на твоей даче, и вдруг – здравствуйте, пожалуйста! – участковый! Вы, говорит, чего тут делаете? По какому такому праву занимаете чужое помещение? Ну, они ему натурально: так, мол, и так, приятель ключи дал, вот мы тут и оттягиваемся чисто мужской компанией... А как приятеля зовут? А хрен его знает! Смекаешь, Маратик, к чему я клоню?
Мансуров взял со стола свою рюмку и выплеснул ее содержимое в рот, как будто это была касторка, а не страшно дорогой коньяк.
– Тут понимать нечего, – сказал он, морщась, и сунул в рот кусок огурца. – Одно из двух: либо я их сам здесь поселил, либо они точно знали, кто я, что я и где нахожусь в данный момент. То есть кто-то их на мою дачу, как говорится, навел...
– А ты точно их здесь не селил? – с заговорщицким видом поинтересовался Дружинин. – Это я к тому, что если эта, как ее... "Мадонна Литта" у тебя в подвале в картошке закопана, так это ж ей, наверное, вредно...
– Очень смешно, – саркастически произнес доктор Мансуров и перехватил у коллеги инициативу, до краев наполнив обе рюмки. – Я, Володя, над этим уже полгода
– То ли еще будет, – сказал Дружинин, поднимая рюмку.
Прозвучало это как-то странно. Если бы Марат Хаджибекович не знал Володю Дружинина, что называется, как облупленного, если бы они не работали рука об руку уже который год, если бы... Ну, словом, если бы на месте Дружинина был кто-то другой, доктор Мансуров наверняка решил бы, что над ним попросту насмехаются. Дескать, это все еще только цветочки и, если ты, приятель, уже сейчас волком воешь, интересно поглядеть, что ты запоешь, когда ягодки пойдут...
Эта странная, неуместная интонация направила мысли Марата Хаджибековича по новому руслу. Неожиданно для себя он вспомнил кое-что, что, казалось бы, должен был вспомнить сразу, как только услышал эту дикую сплетню о похищении картины Леонардо.
Он аккуратно поставил на стол нетронутую рюмку и внимательно, сощурив и без того узкие глаза, посмотрел на доктора Дружинина. Друг Володя, оказывается, тоже смотрел на него внимательно и серьезно, разве что не щурился, и это почему-то очень не понравилось Марату Хаджибековичу.
– Погоди-ка, – сказал он, вставая из-за стола, – постой. Постой-постой, погоди...
Дружинин наблюдал за ним с самым благодушным видом. Казалось, он принял какое-то важное решение, но доктор Мансуров пребывал в таком возбуждении, что ничего не хотел замечать. Озабоченно хмурясь и продолжая бормотать: "Постой, погоди, я сейчас, одну минутку", он почти выбежал из комнаты.
Дружинин догадывался, куда и, главное, зачем он побежал, и удивился собственному спокойствию. Известие о том, что исчезновение картины обнаружено, потрясло его: он не ожидал, что все откроется так быстро. А казус, о котором Марат Хаджибекович только что ему рассказал, свидетельствовал о том, что ищейки находятся на правильном пути. Оставалось лишь гадать, каким образом они ухитрились так быстро напасть на след, но они это сделали. Клиентка доктора Мансурова была вовсе не сумасшедшая, а милицейская ищейка. Появления ищеек можно было ожидать, и Владимир Яковлевич приложил много усилий к тому, чтобы их подозрения пали в первую очередь именно на Мансурова, но как, черт возьми, они догадались об операции?! Эта псевдопациентка вела себя так, словно точно знала, как все было на самом деле, и старалась дать это понять Мансурову...
Все это было ужасно, и Владимир Яковлевич мимоходом подивился тому, что не испытывает в данный момент никаких эмоций. Вообще никаких, словно ему сделали инъекцию новокаина прямо в душу, и теперь она стала нечувствительной, как одно из тех березовых поленьев, что кучкой лежали около камина, готовые отправиться в огонь.
По-прежнему ничего не чувствуя, действуя, как запрограммированный автомат, он сделал все, что было необходимо, и успел убрать пузырек в карман до возвращения Мансурова. Хозяин вернулся, как и ушел, почти бегом и положил на стол перед приятелем вырванную из какого-то журнала репродукцию.
– Вот, полюбуйся! – воскликнул он, с громким стуком припечатав репродукцию к столу ударом большой мясистой ладони.
– Леонардо да Винчи. "Мадонна Литта". Около 1490 года, – вслух прочел Владимир Яковлевич. – Так вот ты какой, северный олень... Странно, нынче такие лица вроде бы не в моде...
– А знакомым оно тебе не кажется, это лицо? – спросил Мансуров.
Дружинин рассеянно вынул из пачки сигарету, повертел ее в пальцах, разглядывая репродукцию, все так же рассеянно подвинул к Марату Хаджибековичу полную рюмку и взял свою.