Шрифт:
Глава 1
Он не мог обойтись без меня.
Когда кто-нибудь, как правило, журналист, спрашивал, как мне удается ладить с Джимми, я лишь улыбалась. Я давно усвоила: что бы я ни ответила, каждое слово переврут до неузнаваемости, потому и молчала. Только однажды оплошала, сказала одной журналистке правду. Она казалась такой молодой и растерянной, так явно нуждалась в поддержке, что на какой-то миг я утратила бдительность. И произнесла: «Он не мог обойтись без меня». И все. Лишь несколько коротких слов.
Кто бы мог подумать, что секундный
Насчет нее я не ошиблась. Да, она и вправду настоятельно нуждалась — только не в поддержке, а в сенсации, и потому высосала ее из пальца. И даже не задумалась о том, что ее выдумки не имеют под собой оснований.
Следует признать, что она потрудилась на славу. Должно быть, все две недели после моего неосторожного замечания и до публикации ее статьи она не сомкнула глаз. Она консультировалась с психиатрами, экспертами в сфере самосовершенствования и священниками. Взяла интервью у целой своры воинствующих феминисток. Все до единой известные женщины, когда-либо намекавшие, что ненавидят мужчин, были найдены, подробно расспрошены и процитированы в статье.
В итоге нас с Джимми изобразили на редкость гадкой парочкой. На людях Джимми корчил из себя властного тирана, а дома превращался в плаксивого, капризного младенца. А меня представили в виде гибрида железной леди и груди, вечно истекающей молоком.
Когда статья вышла и произвела фурор, мне захотелось спрятаться от всего мира. Захотелось укрыться в самом дальнем из двенадцати особняков Джимми и никогда больше не выглядывать наружу. Но Джимми ничего не боялся — в этом и заключался истинный секрет его успеха — и смело встречал вопросы, презрительный смех и, хуже всего, советы самозваных психологов, которые уверяли, что мы просто обязаны немедленно предъявить всему миру наши мысли и чувства, вплоть до самых интимных.
А Джимми только обнимал меня, улыбался в камеры и хохотал в ответ на любой вопрос. О чем бы его ни спрашивали, у него всегда оказывалась наготове шутка.
— Мистер Мэнвилл, ваша жена и вправду серый кардинал? — спрашивал репортер, с мерзкой улыбочкой уставившись на меня.
Рост Джимми был под метр девяносто, из-за сложения его прозвали быком, а я не дотягивала до метра шестидесяти. На серого кардинала, в руках которого сосредоточена реальная власть, я никак не походила.
— Все решения принимает она. А я лишь озвучиваю их, — объявлял Джимми, демонстрируя в своей фирменной улыбке превосходные зубы. Лишь те, кто близко знал его, замечали ледяной холод в глазах. Джимми не терпел пренебрежительного отношения к тому, что он считал своим. — Без нее я бы ничего не добился, — добавлял он, дразня слушателей.
Мало кто знал его настолько хорошо, чтобы понять, шутит он или нет.
Через три недели я случайно столкнулась с фотографом, который в тот день был с этим репортером. К этому фотографу я особенно благоволила, потому что ему не доставляло садистского удовольствия отсылать редактору снимки, сделанные в самых невыгодных ракурсах, где мой двойной подбородок виден во всей красе.
— Что с вашим другом, который расспрашивал про нашу семью? — поинтересовалась я, изображая дружелюбие.
— Уволен, — коротко
— Что, простите?
Не поднимая глаз, он менял в фотоаппарате батарейки.
— Уволен, — повторил он, наконец подняв голову, но посмотрел не на меня, а на Джимми.
Умный фотограф не добавил ни слова. И я так же мудро воздержалась от дальнейших расспросов.
У нас с Джимми было неписаное и невысказанное правило: что бы ни делал Джимми, я не вмешиваюсь.
— Как жена мафиози, — сказала обо мне сестра через год после того, как мы с Джимми поженились.
— Джимми никого не убивает! — с негодованием возразила я.
В тот же вечер я рассказала Джимми о разговоре с сестрой, и на миг в его глазах появился блеск, которого в то время я еще не научилась опасаться.
Через месяц мужу моей сестры предложили работу его мечты: зарплата вдвое больше прежней, служебное жилье и машины. Няня для дочери на полный рабочий день, три горничные, членство в загородном клубе прилагались. Отказаться от такой работы было невозможно. Несмотря на переезд в Марокко.
Когда самолет Джимми разбился, а я овдовела в тридцать два года, вся пресса мира писала лишь об одном: что Джимми не завещал мне «ни гроша». Мне не достался ни один из его миллиардов — не помню даже, сколько всего их было, два или двадцать.
— Мы сегодня разорились или разбогатели? — часто спрашивала я, потому что величина его состояния менялась изо дня в день в зависимости оттого, что затевал Джимми.
— Сегодня разорились, — отвечал он, и мы смеялись — так же весело, как когда он объявлял, что за день сумел сделать несколько миллионов.
Джимми никогда не придавал деньгам значения. Этого никто не мог понять. Для него деньги были всего лишь побочным продуктом игры. «Все равно как выжимки, которые ты выбрасываешь после того, как сделаешь джем, — втолковывал он мне. — Только весь мир почему-то ценит не джем, а выжимки». «Бедный мир», — отзывалась я, Джимми безудержно хохотал и уносил меня наверх, где мы предавались любви.
По-моему, Джимми знал, что до старости ему не дожить.
— Я должен успеть как можно больше и быстрее. Ты со мной, Веснушка? — спрашивал он.
— Всегда, — честно отвечала я. — Всегда.
Но я не сошла вслед за ним в могилу. Я осталась здесь, как и предсказывал Джимми.
«Я позабочусь о тебе, Веснушка», — часто повторял он. В таких разговорах он всегда называл меня прозвищем, которое придумал при первой встрече: на носу у меня целая россыпь веснушек.
Слыша «я позабочусь о тебе», я никогда не придавала его словам особого значения. Обо мне Джимми заботился постоянно. Он предугадывал мои желания задолго до того, как они появлялись у меня. Джимми объяснял: «Я знаю тебя лучше, чем ты — саму себя».
Он говорил правду. Но если уж на то пошло, мне никогда не хватало времени узнать себя получше. Мотаясь вслед за Джимми по всему свету, я не могла выкроить ни минутки, чтобы просто сесть и задуматься.
Джимми знал меня и заботился обо мне. Но не как принято среди людей, а так, как нужно мне. Он не оставил меня богатой вдовой, вокруг которой увиваются толпы холостяков. Нет, деньги и все свои двенадцать бешено дорогих особняков он оставил двум единственным в мире людям, которых по-настоящему ненавидел: своим старшим сестре и брату.