Тайна

Страуб Питер

— Самолет, — пробормотал он. — Все узнают, что вы...

— Боюсь, что наш полет придется отменить, — сказал фон Хайлиц. — Так или иначе Тиму придется пробыть здесь не меньше суток, чтобы выяснить, отчего возник пожар.

— Я хочу видеть ее, — срывающимся голосом произнес Том, и в горле снова заворочались лезвия и иголки.

Дуб, растущий со стороны озера, начал рушиться, превращаясь в золу и пепел.

— Она сказала... она говорила...

Фон Хайлиц погладил Тома по руке.

Черноволосый мужчина в красном шелковом халате поверх желтой шелковой пижамы стоял в самом конце толпы, наблюдая за пожаром и посасывая длинную трубку. Он что-то сказал молодому человеку

в выцветших джинсах, в котором Том с трудом узнал Марчелло, и тот махнул рукой в сторону деревьев, отделявших дом Глена Апшоу от дома Спенсов. Где-то вдалеке испуганно заржала лошадь. Том хотел спросить фон Хайлица, что здесь делает Хью Хефтер, потом в голову ему пришла почему-то странная, бесполезная мысль о том, что у издателя «Плейбоя» наверняка такой же самолет, как у Ральфа Редвинга. И тут он понял, что мужчина в красном халате и есть Ральф Редвинг. Глаза его злобно сверкнули в сторону Тома и Леймона фон Хайлица, затем он быстро отвернулся. На его гладком, освещенном языками пламени лице застыло то же тревожно-сосредоточенное выражение, какое бывало обычно у Джерри Хазека.

— Вас все видели, — прохрипел Том, обращаясь к фон Хайлицу.

Мистер Тень потрепал его по плечу.

— Но они же видели вас, — снова повторил Том, понимая, что произошло нечто ужасное, то, чего не должно было произойти.

Огонь перекинулся на следующий дуб.

Часть восьмая

Вторая смерть Тома Пасмора

52

На этот раз палата не была белой, как когда-то в Шеиди-Маунт. Стены были выкрашены в простые яркие цвета — небесно-голубой, солнечно-желтый и красный, как осенние кленовые листья. Эти цвета должны были поднимать пациенту настроение и помогать ему выздоравливать. Открыв глаза, Том вспомнил почему-то, как сидел на занятиях в детском саду миссис Уистлер и пытался вырезать нечто, отдаленно напоминавшее слона, из куска жесткой синей бумаги слишком большими для него ножницами. У него болели желудок, горло и голова, толстый слой белых бинтов покрывал правую руку. На специальной подставке, прикрученной к кровати, он заметил небольшой телевизор — когда Том в первый раз выключил его с помощью пульта дистанционного управления, медсестра, зайдя в палату, снова включила изображение со словами: «Разве вам не хочется что-нибудь посмотреть?» Во второй раз она сказала: «Никак не могу понять, что случилось с этим телевизором». С тех пор Том больше не выключал телевизор, только переключал на разные каналы, краем глаза наблюдая в промежутках между периодами сна за телешоу, мыльными операми и выпусками новостей.

Когда в комнату вошел Леймон фон Хайлиц, Том снова выключил телевизор. Каждая часть его тела казалась ужасно тяжелой, словно под кожу накачали какой-то жидкости, и все болело, но болело как-то по-новому. Руки и ноги его покрывал слой прозрачного масла, пахнущего как освежитель воздуха для комнат.

— Через несколько часов ты можешь уйти отсюда, — сказал Леймон фон Хайлиц, усаживаясь на стул рядом с кроватью Тома. — Теперь из больниц выписывают быстро — никаких проволочек. Я узнал об этом только что, так что мне придется сходить упаковать чемоданы и раздобыть для тебя кое-какую одежду, а потом я вернусь за тобой. Тим доставит нас в Миннеаполис, мы сядем на десятичасовой рейс и приземлимся на Милл Уолк в семь часов утра.

— Будем лететь девять часов?

— Рейс не совсем прямой, — сказал, улыбнувшись, фон Хайлиц. — Как тебе нравится больница Град-Форкс?

— С удовольствием выпишусь отсюда.

— А как тебя лечили?

— Сегодня утром дали ненадолго

кислородную маску. Потом, кажется, какие-то антибиотики. Каждые два часа приходит медсестра и заставляет меня выпить апельсинового соку. И еще они втирают в меня это пахучее масло.

— Ты готов к тому, чтобы встать с кровати?

— Я готов на все, только бы выбраться отсюда, — сказал Том. — У меня такое чувство, словно я переживаю заново всю свою жизнь. Меня недавно толкнули под машину, и я оказался в больнице. А скоро я раскрою одно убийство, и это повлечет за собой новую цепочку смертей.

— Ты слушал выпуски новостей? — спросил Леймон, и что-то в его голосе заставило Тома насторожиться. Поднявшись повыше не подушках, он покачал головой. — Я должен сообщить тебе кое-что, — нагнувшись к Тому, старик поставил локти на край кровати. — Дом твоего дедушки на Милл Уолк, конечно же, сгорел дотла. И дом Спенсов тоже. Сейчас на Игл-лейк нет никого из приезжих с Милл Уолк — сегодня утром Ральф Редвинг вывез всех на своем самолете.

— Сара?

— Ее выписали около семи часов утра — она была в лучшем состоянии, чем ты, благодаря тому, что ты замотал ее в одеяло. Ральф и Катинка высадили Спенсов и Лангенхаймов на Милл Уолк, а сами полетели в Венесуэлу.

— В Венесуэлу?

— Там у них тоже есть дом. После всего, что произошло, Редвинги не захотели оставаться на Игл-лейк. После пожара там дурно пахнет, не говоря уже о расследовании, которое ведет полиция.

— О расследовании? — переспросил Том. — А, по поводу ограблений.

— Не только по поводу ограблений. Около двух часов дня, когда пепел наконец остыл настолько, что Спайчалла и заместитель Трухарта, который помогает полиции летом, нашли среди того, что осталось от дома Глена Апшоу, обгорелый труп. Он обгорел слишком сильно, чтобы можно было установить личность погибшего.

— Тело? — ошеломленно переспросил Том. — Не может быть... — У него вдруг закружилась голова. По мере того, как он понимал, что случилось, к горлу подступала тошнота.

— Это было твое тело, — сказал фон Хайлиц.

— Нет, это было...

— Чет Гамильтон был там, когда полицейские осматривали пепелище, и все трое решили, что тело наверняка принадлежало тебе. Рядом не было никого, кто мог бы убедить их в обратном. К тому, же им сразу пришел в голову убедительный мотив поджога. Я имею в виду Джерри Хазека. Едва вернувшись к себе в редакцию, Гамильтон написал об этом статью. Ее напечатают в завтрашнем выпуске газеты, и все узнают, что тебя нет больше в живых.

— Это была Барбара Дин! — Том не мог больше молчать. — Я совсем забыл — она ведь говорила мне по телефону, что приедет ночевать... О, Боже! Она умерла — ее убили! — Том закрыл глаза, по телу его пробежала дрожь. Горе и ужас охватили его. Сначала Тома прошиб пот, потом все тело его похолодело, во рту стоял запах дыма.

— Я слышал, как она кричала, — из глаз хлынули слезы. — Когда я вышел, когда я упал вам на руки, — я думал, что это ржет ее конь. Он почуял пожар и... — Том запнулся — в голове его звучал душераздирающий крик.

Зажав уши руками, он вдруг увидел ее, Барбару Дин, открывающую дверь дома в своей черной блузке и жемчужных бусах. Том вспомнил, как тревожило его то, что он слышал об этой женщине от своей матери. Потом услышал, как Барбара произносит: «Не думаю, чтобы кто-нибудь мог стать для твоего дедушки тем, что люди называют хорошей женой», а потом: «Я всегда буду помнить о том, что твой дедушка спас мне жизнь». Теперь Том закрыл ладонями уже не уши, а глаза.

— Я согласен с тобой, — произнес над ухом голос Леймона фон Хайлица. — Любое убийство глубоко противоестественно по своей сути.