Тайна
Шрифт:
Дней через десять его выписали. Перед уходом он подошел к Ольге и украдкой протянул ей небольшую, нарисованную на простой дощечке икону Великомученицы Ольги.
– Это вы мне? Когда же вы успели? – изумилась Оля.
– Этот мой подарок – самое меньшее, что я могу сделать для тебя за твою доброту и ласку, – тихо ответил он.
Ольга благодарно кивнула и бережно прижала икону к груди.
Василий опрокинул стопку, выдохнул, закусил соленым огурцом и остановил тяжелый захмелевший взгляд на стоявшей прямо перед ним тарелке с похлебкой. Бутылка самогона была наполовину пуста. Анна сидела напротив
Он знал, что матери не нравятся его мысли, что она боится его. В последнее время они постоянно скандалили, хотя она лишний раз старалась его не трогать.
Василий, насупившись, облокотился на стол и тупо уставился в тарелку. Анна молча встала и, с трудом переваливаясь с ноги на ногу, пошла на кухню.
– Не хочу я на войну, – вдруг тяжело сказал он ей в спину и грохнул кулаком по столу, – не хочу и не пойду. Я не боюсь, а просто не хочу за них жизнь свою положить…
Женщина вздрогнула и застыла на месте. Он много раз уже, выпив, начинал этот разговор, и ее сердце от ужаса и страха, что кто-нибудь подслушает и станет свидетелем этого разговора, всегда тревожно сжималось.
Она знала, что он постоянно об этом думает, мучается и страдает. Василий мрачнел и пил день ото дня все больше.
На войну идти он не хотел с самого первого дня. Через несколько дней после объявления мобилизации его вызывали в областной военкомат, где собирались по наряду на район военнообязанные. И хотя по годам он еще не попадал под призыв, но время было такое – гребли всех подряд. Перед поездкой он хмурился, ходил из угла в угол и ни с кем не разговаривал.
В военкомате ему предложили написать заявление о добровольном желании идти на фронт, на что он объявил, что, мол, мать у него старая, брат тоже через некоторое время уйдет в армию… И что сам он на войну идти не желает, а хочет остаться в деревне. Он знал, что это его от призыва не спасет – спустя трое суток после этого ему пришла повестка. Знающие люди говорили, что он еще легко отделался, за такое могли бы без разговоров упечь в штрафной батальон.
Анна опустила голову и подумала, как он изменился. Об этом она размышляла теперь почти все время. После исчезновения Ольги в сыне как будто что-то сломалось, он все больше и больше замыкался в себе. Василий сейчас очень напоминал ее покойного мужа Ивана. Но отличия все же были – сын был злее, агрессивнее и все время кого-то обвинял в своих неприятностях. Все отцовы черты отражались в нем как будто в кривом зеркале, обострялись и доходили до крайности.
Теперь ему часто хотелось поговорить, доказать свою правоту, и Анне помимо своей воли приходилось вести эти долгие, бесплодные разговоры, которые выматывали ее и без того слабое теперь уже здоровье.
– Да как же это так, Васятка? – наконец устало произнесла женщина. – Ведь не спрячешься же ты? Найдут – расстреляют…
– А вот ничего… Пусть найдут сначала. Я уйду в леса, а через них на Кавказ. Там много сопротивления большевикам в горах, – пробормотал он.
– Да что ж ты такое несешь, а? Где наслушался-то? – не выдержала Анна и, всплеснув руками, подскочила к сыну: – Да и кто тебя там примет? У них свои законы, ты чужой для них.
– Там тоже люди живут. Чего это они меня не примут?
– Так ведь и не дойдешь
– Все лучше, чем так. Ты там не была, не знаешь…
– Вася, ты не знаешь, как сейчас строго все, – в который раз принялась увещевать его Анна. – Тут на посевные не хватало тракторов, лошадей, объявили мобилизацию трудовую. И у нас вон всех коров погнали на полевые работы – и колхозных, и личных. А Ширяева корову не хотела отдавать, думала спрятать. Так ее за уклонение на десять лет осудили. А что ты задумал – это ведь вообще дезертирство! Не придешь – заберут! – угрюмо сказала Анна.
– Угу, – подтвердил Василий, – еще как заберут, если без головы действовать. А вон в соседнем селе Серега Серов себе палец попытался косой отрубить, – зло засмеялся он, пожимая плечами, – так и толку что? Разоблачили с позором и под трибунал. А все потому, что дурак. Бездумно ничего нельзя делать.
– И что с ним будет? – со страхом спросила помертвевшая Анна.
– Расстрел, – пожал плечами Василий.
– Это что же творится-то? Я ведь Сережу с детства еще знала, когда он вот таким был. Слушай, Васятка, не делай ты этого, а? – Она в отчаянии схватила его за рукав и горячечно зашептала ему в ухо: – Не буди лиха, послужи, авось обойдется. Все время в деревне про расстрелы военной прокуратуры говорят – вроде специально как пугают, и все равно страшно… Что я без тебя буду делать, а? Дочери лишилась, еще и сына потеряю.
– А это раньше думать надо было, – вдруг заорал он ей в лицо, недобро глядя на мать и отрывая ее от себя. – Хочешь, чтобы меня там убили? Знаешь, сколько людей каждый день гибнет? Отрядами, полками… Дочь спровадила незнамо куда и меня сгноить хочешь? И этот сопляк Володька все на фронт рвется. Медом ему там намазали. Да знал бы он, что это такое! Дур-рак!
– Говорят, немцы близко, – с трудом сказала Анна, помолчав и подождав, пока сын успокоится. Он промолчал, снова тупо уставившись перед собой.
Анна вышла во двор, стала прибираться, но потом обессиленно опустила руки и заплакала. Этого она себе в последнее время не позволяла – сил не было, но сейчас что-то словно лопнуло внутри.
Почему так получается: вроде идешь правильной дорогой, но приходишь в итоге не туда? Сколько она в своей жизни понаделала ошибок. Прозрела, да, видать, поздно… Не такой она представляла свою жизнь. Вышло так, что дорога из легкой и прямой сначала превратилась в кривую тропинку. А потом начала петлять, а закончилась и вовсе тупиком у трясины. И перед Олюшкой она сильно виновата, прав Вася…
Вдалеке что-то тяжело грохнуло, воздух словно бы качнулся. Анна встревоженно замерла, подняв голову, потом испуганно глянула на небо.
Василий в белой нательной рубахе, чуть покачиваясь, стоял в дверях. Он держался за косяк и пустым взглядом, непонимающе смотрел на мать.
Анна побежала мимо него в хату. Низкий тяжелый гул быстро приближался. Она растерянно застыла, разглядывая весь их нехитрый скарб и словно раздумывая, что бы взять с собой. За несколько дней до этого самолеты бомбили станцию. Жители деревни вздохнули – кажется, пронесло… Но сейчас самолеты летели сюда, и она это знала точно. На миг она вспомнила дочь: наверно, вот так Оля видела будущее… Мысль мелькнула и пропала… Анна чувствовала, что этот гул грозит смертью, сейчас случится что-то страшное, надо спасать имущество, уходить из дома. Но поздно, поздно…