Тайник
Шрифт:
Фрэнк сорвался с места. В три прыжка он подлетел к двери и распахнул ее. Разбухшее дерево с визгом проехало по старому полу.
— Какого черта? — сказал он резко. — Какого черта вы тут делаете? Папа! Перестань! Документы хрупкие!
Грэм повернулся к сыну как раз тогда, когда тот ринулся к нему через комнату.
— Пора, мальчик, — сказал он. — Я уже все рассказал. Ты знаешь, что теперь надо делать.
— Ты с ума сошел? — набросился на него Фрэнк. — Оставь вещи в покое!
Он взял отца за руку и попытался отвести его на шаг назад.
— Нет! Мы перед ними в долгу. Этот долг надо заплатить, и я это сделаю. Я выжил, Фрэнк. Трое погибли, а я все еще жив. Я прожил все годы, которые могли бы прожить и они. Сейчас у них могли быть внуки, Фрэнк. Правнуки. Но все пошло прахом из-за какого-то трусливого негодяя, который так ни за что и не ответил. Ты понял, сын? Кое-кому пора платить.
Он вырывался из рук Фрэнка, словно подросток, стремящийся избежать наказания, но без юношеского проворства. Фрэнку не хотелось проявлять жестокость, ведь отец был слаб. Однако из-за этого контролировать его поступки становилось еще труднее.
Рыжеволосая женщина сказала:
— По-моему, он принимает нас за журналистов. Мы пытались ему объяснить… вообще-то мы пришли поговорить с вами.
— Оставьте нас, — бросил он ей через плечо и смягчил приказ, добавив: — На одну минуту. Пожалуйста.
Ривер и его рыжая спутница вышли из коттеджа. Фрэнк подождал, пока они скроются за дверью. Тогда он оттащил отца от шкафа и захлопнул ящик, ругнувшись сквозь зубы:
— Дурак старый.
Это привлекло внимание Грэма. Фрэнк редко ругался, а на отца — никогда. Его преданность старику, сближавшая их общая страсть к истории и прожитая бок о бок жизнь помогали ему спокойно и беззлобно воспринимать все проявления отцовского упрямства. Но сегодняшнее происшествие выходило далеко за пределы того, что Фрэнк способен был стерпеть. Словно плотина, которую он старательно сооружал два последних месяца, рухнула у него внутри, и он разразился такими ругательствами, о существовании которых в своем словаре даже и не подозревал.
Услышав их, Грэм съежился. Его плечи поникли, руки повисли вдоль тела, а мутные глаза за толстыми стеклами очков налились горькими слезами.
— Я же хотел… — Его щетинистый подбородок задрожал. — Я не хотел ничего плохого.
Фрэнк сознательно изгнал из своего сердца всякую жалость.
— Папа, послушай меня, — начал он. — Эти двое — не журналисты. Понимаешь? Не журналисты. Мужчина… Он…
Господи, как ему объяснить? И надо ли вообще что-нибудь объяснять?
— А женщина…
Но он и сам не знал, кто она. Ему показалось, что он видел ее на похоронах Ги, но что она делала на мельнице… да еще с братом этой Ривер… Это нужно было выяснить, причем немедленно.
Грэм смотрел на него в полном недоумении.
— Они сказали… Они пришли за… — И, тут же забыв, что он пытался сказать, Грэм схватил Фрэнка за плечо и закричал: — Пора, Фрэнк! Со дня на день меня не станет. А ведь я единственный, кто еще остался. Ты меня понимаешь, правда? Ну скажи мне, что понимаешь.
Эти слова причинили Фрэнку такую боль, словно они, как копье, поразили не только его тело, но и дух.
— Папа, ради бога…
Он не смог закончить, притянул отца к себе и крепко его обнял. Грэм всхлипнул у сына на плече.
Фрэнку хотелось плакать вместе с ним, но у него не было слез. Но даже если бы их накопился внутри его целый колодец, он не мог позволить им перелиться через край.
— Я должен сделать это, Фрэнки, — скулил отец. — Это важно, очень.
— Я знаю.
— Тогда…
Грэм отошел от сына на один шаг и промокнул слезы обшлагом своего твидового рукава.
Фрэнк обнял отца за плечи и сказал:
— Поговорим об этом позже, папа. Мы что-нибудь придумаем.
Он подтолкнул отца к двери, и Грэм, не увидев «журналистов», которые предусмотрительно скрылись из виду, притворился, будто забыл об их появлении, а возможно, так оно и было на самом деле. Фрэнк отвел его назад в их собственный коттедж, дверь которого все еще была нараспашку.
Грэм повис у него на плече, когда Фрэнк повернул его к удобному креслу спиной. Его голова поникла, словно внезапно отяжелела, а очки сползли на кончик носа.
— Что-то я себя неважно чувствую, парень, — прошептал он. — Надо, наверное, вздремнуть.
— Ты перетрудился, — сказал отцу Фрэнк. — Я больше не буду оставлять тебя одного.
— Я же не младенец, который пачкает пеленки, Фрэнк.
— Нет. Но если я не буду тебя стеречь, ты опять затеешь что-нибудь нехорошее. Тебя ведь не согнуть, ты как старая подметка, пап.
Грэм улыбнулся такому сравнению, и Фрэнк вручил ему пульт от телевизора.
— Ты сможешь посидеть здесь минут пять, ни во что не вляпываясь? — спросил он отца добродушно. — А я пойду разберусь, что там к чему. — И он кивнул головой на окно гостиной, подразумевая двор за ним.
Убедившись, что отец снова захвачен происходящим по телевизору, Фрэнк разыскал Ривера и его рыжую спутницу. Они стояли возле ободранных раскладных стульев на заросшей лужайке за коттеджем. Похоже, между ними шел какой-то спор. Увидев Фрэнка, они умолкли.
Ривер представил спутницу как подругу сестры. Ее звали Дебора Сент-Джеймс, и она с мужем приехала из Лондона, чтобы помочь Чайне.
— Ее муж занимается такими вещами постоянно, — сказал Ривер.
Фрэнка в тот момент беспокоил только отец, он не хотел оставлять его одного надолго, боясь, как бы тот снова не набедокурил, поэтому ответил на представление вежливо, но кратко:
— Чем я могу вам помочь?
Оба заговорили одновременно. Он понял, что обязан их визитом кольцу, как-то связанному с годами оккупации. Об этом говорили надпись на немецком языке, дата и необычное изображение черепа со скрещенными костями.