Тайны прошлого
Шрифт:
Саня вначале не понял, что к нему бабушка обращается. Все спуталось — правда с вымыслом, фантазия с реальностью. Он застрял в каком-то промежуточном мире, будто он уже здесь, а с другой стороны в его голове все еще звучали распевы обрядовых песен ночных привидений. И как до села дошел не помнит — все как в бреду.
Бабушка погладила его по голове и одернула руку.
— Святый Боже! Да ты же горишь весь! Не хватало, чтобы ты заражение получил, тогда всем тут мало будет.
— Баб Дусь, не надо кричать, пожалуйста, у меня голова сильно болит, — Сашу раздражали всякие звуки, особенно последнее
— Прости, голубчик мой. Переживаю-то я, вот мамка твоя да как узнает, так она тебя больше и посылать-то ко мне не будет. Скажет, совсем старики с ума выжили, не смогли дитя углядеть, — тут бабушка расплакалась, — а ты ведь единственный внучек-то у меня, одна отрада в жизни.
— Да ладно, бабуля, не плачь, я тебя люблю, — и Санек не поняв, зачем обидел бабушку, крепко обнял ее. — Я маме сам объясню, что ты тут не причем. Расскажу ей, как полез по грибы, не осмотрелся, споткнулся и упал на разбитую бутылку. Ну поругает малость и всего делов-то.
— Сам он объяснит, как же! Дед вот сейчас придет, погоню его до дядьки Ваньки, пусть на завтра мотоцикл попросит, и отвезем тебя. Кровушки-то потерял, как посмотрю, не мало, — бабушка посмотрела на все еще забинтованные разорванной футболкой руки и не решалась размотать, боясь увидеть раны.
— Мотоцикл, который с коляской?
— Да ты же помнишь, мы как-то к Вите, к папке новому твоему приезжали на день рождения.
— А ты с нами поедешь?
— А то! У меня правда и дела есть, но постараюсь пораньше управиться. Давно мамку твою не видела, соскучилась по ней. Она может себя и до сих пор виноватой чувствует, так мы с дедом на нее зла вовсе не держим, — бабушка прослезилась и вытерла глаза кончиком косынки. Из-под нее местами выбивались седые волосинки, которые она то и дело прятала обратно.
— Ну что ты, мы же папку помним.
— Я знаю. И она молодец, что такого человека как Виктор нашла, да и тебе лучше, чем вовсе без отца-то, — мужчину же надо вырастить, — тут она улыбнулась и потрепала светлые, но испачканные сажей и кровью волосы Санька. — Так, надо бы тебя покупать, да и руки перебинтовать, а то и вправду не хватало только заражение получить.
— Только ты зеленкой не будешь? — Саша, зная какие там раны, боялся что не выдержит боли.
— Соколик ты мой, я на фронте столько людей бинтовала и лечила, да и зеленкой мазала. Ни один не пискнул. Я аккуратненько, ты и не почувствуешь. Надо же, сам себя смог забинтовать.
Бабушка Дуся заранее приготовив бинты, марлевый тампон, вату, перекись и зеленку, взяла его руки и приступила к делу. Срезав странный узел, который можно было завязать только наспех, и только одной рукой, начала снимать с раны то, что было некогда футболкой. Ей, словно было больно самой. Вот и последний слой, весь пропитанный засохшей кровью, прилип к порезам. Понемногу, пропитывая «бинты» перекисью, она стала открывать рану.
Санек то морщился, то тихонько всхлипывал, но старался держаться как настоящий мужчина. А перед глазами кадр за кадром прокручивались события прошлой ночи. И тут Саня непонятно почему улыбнулся и сказал:
— Привет и тебе дедуля, это я твое горе луковое.
Но
— Что с тобой, свет мой? — испугалась бабушка, но не успела договорить, как дверь и вправду распахнулась и показался дед Петро, улыбавшийся во все десять последних зубов.
Увидев, что в гостях внучок, он чуть не подпрыгнул.
— Привет всем, а кто это у нас в гостях?
Бабушка, недоумевая, посмотрела на Санька. Тот повернулся и чуть медленней повторил свою реплику:
— Привет и тебе дедуля, это я твое горе луковое.
«Почему дедушка дважды спросил одно и тоже? — удивился Санек. — Может это старость». Потом взглянул на бабу Дусю, та перекрестилась и зачем-то плюнула трижды через плечо.
— Вот на улице погодка, сырость — ужас, — дед даже передернулся. — А с леса розовый туман ползет, не к добру это, никак упырь свежей кровушки испил.
— А ну тебя старого к лешему, — бабка махнула сердито в его сторону рукой, — чего дитя зря пугаешь.
— Это ты молчи лучше, баба, не знаешь так помалкивай, а люди издревле поговаривали, что как из леса туман розовый поволокло, жди беды. В лесу упыри похоронены, и если кровушки отведают, так и проснутся, тогда горя никому не миновать.
— У нас тут и так горе, дитятко наше порезалось, ото алкаши лазят по лесу битые стекла кидают, а люди потом режутся.
— А что алкаши не люди?
— Вот они и есть кровопивцы, вот кто упыри настоящие. Ох, сколько ты за мою жизнь с меня кровушки-то попил, — и бабушка вернулась к Саниной руке. — Не слушай ты его, все басни только рассказывать, да сорванцов пугать.
— А ну тебя, старую, вот пойду и отдам тебя упырям на расправу, — потом усмехнулся и добавил, — хотя они тебя назад отдадут. В такой бабе столько желчи, что даже комары тебя десятой дорогой облетают.
— Ой, иди лучше отсюда, пока я последнюю чубину не повыдергала.
Дед открыл смастеренный своими руками шкафчик, достал бутылку горилки, налил стопочку, выпил, закусил кусочком сала и, занюхав луковицей, подмигнул и вышел.
— Горюшко мое… Напьется, вот и чертики мерещатся потом.
Заметив, что Саня отвлекся на суету с дедом, не в силах больше отлепить повязку от раны, бабушка дернула и оторвала кусок материи и вместе с ним корочку почти затянувшейся раны — кровь засочилось снова. Зрелище было не из приятных: маленькая ручонка, порезанная так, что только швы надо накладывать, а еще и свежая кровь. Даже бабушка, видавшая в своей жизни раны и похуже, прижала руки к щекам и невольно выкрикнула:
— Господи Иисусе…
— Я же просил не кричать! И ты говорила, что мне не будет больно, — Сашу даже передернуло, рука горела и жгла, он вообще не понимал, зачем доверил бабушке обработать рану. Но он абсолютно не понимал, как может говорить таким тоном.
Когда же Саня посмотрел на свою руку, то удивился — вчера ему казалось, что он разрезал ее сильнее, но может это ему только показалось.
— Войдите, открыто! — снова к удивлению бабушки, сказал Саша.
— Хиба, кто-то стучал? Может я и вовсе глуха стала, — бабушка встала и пошла к дверям, не успела она взяться за ручку, как действительно кто-то постучал в дверь.