Тайный враг
Шрифт:
Она ловко вскочила на осла, пришпорила его острыми, грязными пятками, и не оборачиваясь быстро поскакала назад по дороге, поднимая клубы пыли.
— Берегитесь самых близких… — Затих ее голос, и старуха скрылась за поворотом, словно растворилась в березовой роще сгустком мрака.
— Чего это она тут такое наговорила? — Закрутил округлившимися в глазах знаками вопроса Бер. — Я ничего не понял.
— Ты никогда ничего не понимаешь. — Пробурчал шишок. — Хотя я и сам наверно такой же тугодум раз тоже ничего не понял. Может объяснишь? — Он посмотрел на Федограна сощурившись, хитрой рожицей.
—
Извращенно-садистское лечение колдуньи подействовало самым чудодейственным образом. От раны остались только белесые шрамы. Словно с момента ранения прошло два года, не меньше. Теперь не было ни боли, ни усталости, ни слабости от потерянной крови. Отдохнувшие и бодрые друзья отправились в дальнейший путь, резво погоняя таких же отдохнувших коней. Даже солнце светило в спины, словно не желая слепить путешественников, доставляя им неудобства.
По дороге Федор рассказал о своем странном сне. О Перуне и Морене. Об увиденных им, удивительных своей нереальностью, пейзажах мира Прави, в котором еще не бывал до него ни один смертный человек. О странном разговоре с богами. О пришедшем из неоткуда Чернобоге, пытающимся захватывать мир и уничтожить старых богов, лишив их доступа к силе Рода. Названные братья слушали, открыв рты, и не перебивая, и потом долго молчали, осмысливая полученную информацию. Долго совещались, перебивая друг друга, и выдвигая разные гипотезы, но так и не поняли, что же хотела им сказать Богиня Смерти, в своем послании.
— Может и вы расскажите, что у вас там произошло? — Федор вопросительно окинул взглядом друзей. Ему действительно было интересно знать, что случилось, когда он их оставил прикрывать свой отход. Какую роль сыграла в спасении названных братьев Ягира.
— С жизнью мы уже попрощались, вот что. — Засмеялся Бер. — Я уже представлял, каков он на самом деле, Калинов Мост, похож, на то, как его в сказках описывают, или другой совсем. Близко смертишка к нам подкралась.
Смотрю, Вула с коня сбили, и он в волка перекинувшись, глотки татям рвать принялся. Весь в кровищи, не понять, толи своей, то ли во вражьей, рычит страшно — страшно, аж меня жуть пробирает. Засмотрелся я на него, да пропустил удар по голове. Хорошо приложили. Душевно. Даже в глазах потемнело.
Очнулся. На мне человек пять копошится, руки ноги связать пытаются. Ну я встал, одного из них за голову взял, и использовал как оглоблю. А что делать-то было, меч потерялся, а ничего другого не было. Помахал им я значит слегка, смотрю, какой-то гад нашего Ильку схватил и в мешок засунуть пытается, ну я и швырнул в него тело, которое держал. Хорошо попал, тот с ног свалился, и шишка из рук выпустил, а мне в этот момент, опять по голове прилетело.
В себя пришел, а надо мной Ягира склонилась. Ну все думаю, вот теперь точно конец. И откуда только старая карга появилась?
— Она вовремя очень появилась. — Продолжил Оборотень. — Меня уже практически веревками скрутили. Видимо им мы нужны живыми были. Я видел, как Ильку нашего вновь поймали, и в мешок суют, а мне уже не помочь никак, самому на морду петлю накинул и лапы вяжут. Медведя свалили,
Я веревки скинул, прыгнул, на лапы встал. Смотрю, старуха стоит ухмыляться. Говорит, что помочь нам решила. Я поначалу не поверил, но она с Бера вражин своей плеткой скинула, те тоже полопались, склонилась, шишка из мешка себе на руку вытряхнула, к медведю подошла, тот как раз в чувства пришел. Увидел ее кулаками махать начал, в драку кинулся, а она стоит ухмыляться, его за шкирку взяла, подняла над землей, и говорит:
— Человеческая неблагодарность, это то, что я всегда получаю в награду за добрые дела. Или вы сейчас успокоитесь, или я вас успокою. Если вы не заметили, то я вообще-то вас спасла.
Ну я и подумал, что ведь действительно. Не было бы ее нас уже веревками бы опутали. Сказал медведю, чтобы тот успокоился. Он еще немного по трепыхался да затих. Но тут Илька очнулся, и ничего более разумного не придумал, чем укусить бабку за палец, да так сильно, что насквозь прокусил, за что получил от нее щелбан, и затих с выпученными глазами. По месиву из тел зыркает, ничего понять не может.
— Еще раз укусишь, голову оторву. — Конечно старуха сильно разозлилась. А как тут не прийти в ярость, если ты стараешься, помогаешь, от смерти можно сказать спасаешь, а на тебя, в благодарность с кулаками кидаются, да еще палец до крови прокусывают. Но все обошлось. Успокоились все. Бабка кое-как объяснила, что ты ранен, и тебе помощь нужна, мы быстренько на коней попрыгали и к тебе поспешили, остальное все знаешь.
— Успокоилось у него все. — Шишок не мог промолчать, в силу своего несносного характера, и врожденной словоохотливости. — У меня башка до сих пор трещит.
— Не ври. Бабка всех вылечила. — Бер с сомнением посмотрел на кривляющегося коротышку.
— А меня из вредности нет. — Буркнул тот.
— Кому ты медведь поверил. — Засмеялся Федор. — Он врет и не краснеет.
Здоровяк угрюмо посмотрел на морщащегося шишка, потом на улыбающегося Федора, потом неторопливо повернул голову к сдерживающему смех Вулу.
— Убью паршивца. — Его рука метнулась к плечу нашего героя, но пальцы поймали пустоту. Маленький насмешник перепрыгнул на другую сторону, и лихо перескочил на голову Чепрака, и усевшись там между ушей, состроил самую доброжелательную рожицу, и плаксивым голосом выдал очередную чушь:
— Прости дяденька. Я больше так не буду. — И заревел, залившись потоком слез.
— Тьфу, скоморох. На такого даже обидеться невозможно. — Сплюнул медведь и рассмеялся.
Наверно молодость этим и прекрасна, что жизнь в это счастливое время воспринимается как игра. Мы, погрузившись в испытания, выпавшие на долю наших героев, забыли, что они в принципе еще совсем молодые парни, по семнадцати лет от роду. Даже Вул, несмотря на почтенный возраст, почти в сто пятьдесят лет, биологически является ровесником Федограна, так уж устроены волколаки. Только шишок никому не раскрывал своего истинного возраста. Но с него какой спрос. Он и создан был богом Стрибогом, тому для потехи, вроде шута мелкого — проказливого, потому серьезно и относится ни к чему не мог.