Те, которые
Шрифт:
Я поскреб подбородок. М-да… Мама, мягко говоря, будет удивлена… Ничего, сердце у нее, кажется в порядке. Сосуды пошаливают, но не настолько, чтобы наш разговор закончился инсультом.
– Я подготовлю, – пообещал я. – Она вообще-то добрая.
– Расскажи про нее поподробнее, – попросила Надя.
Мама очень долго не могла поверить, что я не шучу. А когда поверила, села на табуретку и замолчала, тупо переводя взгляд с одного предмета интерьера на другой и мусоля в руках носовой платок.
– Она молодая? – жалобно спросила мама.
– Ну…
Мама прижала платочек ко рту.
– Ой, – сказала она.
Я обнял маму и пообещал, что Надя ей понравится. Что если не понравится, я ее выгоню. Что все будет хорошо. Что у нее самый умный сын в мире.
– Это в математике ты умный, – безнадежно сказала мама.
Надя позвонила в дверь уже ближе к одиннадцати. Затаив дыхание, я открыл дверь… и вдох застрял внутри, не сменившись выдохом. Перед дверью стояла очень испуганная молодая женщина, сжавшаяся так, чтобы при любом резком движении или окрике броситься наутек.
– Это моя Надя, – сказал я и повернулся к маме.
Мама рассматривала мою половинку с жалостью. Может быть, она и собиралась изобразить вежливое отчуждение или даже угрозу, но как можно угрожать маленькой бедной собачке, которая, дрожа от холода, просится в тепло.
– Вы проходите, – сказала мама, – я сейчас чайку соображу.
Потом мы сидели за столом и пили чай. Надя краснела так естественно, что меня завидки брали. Краснела и поглядывала на меня каждый раз, когда собиралась что-то сказать. Вроде как разрешения спрашивала. Мама незаметно для себя перешла на ты и все ругала меня, что я раньше их не познакомил.
– А я-то думаю, чего это он свою Валеру… Ой! – мама торопливо прикрыла рот рукой и принялась шарить по столу. – Тут где-то варенье смородиновое, там витамины.
Я рассмеялся:
– Да ладно, мам, тоже мне, тайна, – я повернулся к Наде. – Это моя бывшая девушка. Мы с ней расстались сразу… после прошлой лекции.
Надя робко улыбнулась и спрятала лицо большой чашкой с пляшущими Козерогами. «Мама ей папину чашку выделила, – сообразил я. – Отлично!»
– Я ведь тоже замужем была, – сказала Надя из-за чашки.
Мама чуть-чуть напряглась:
– А детки у вас есть?
Надя покачала головой с непередаваемой печалью. Честно говоря, мне показалось, что эту печаль она не играет.
– Муж не хотел. Но я еще молодая, так что, – короткий вопросительный взгляд на меня, – если Леша не будет против…
И она зарделась, не договорив, как гимназистка на уроке анатомии.
– Конечно, – мама подперла голову рукой, – хорошо бы внуков дождаться.
Мы сделали еще по глотку, и вдруг мама всхлипнула.
От неожиданности я едва не пролил чай.
– Мама!
– Ничего-ничего! – мама замахала на меня рукой. – Это я от счастья… Думала, уж не дождусь…
Всхлипы удвоились. Я удивленно покосился на Надю, которая тоже сидела с глазами полными слез.
– Пойду-ка я постель организую, – решил я.
Меня никто не остановил. В спину мне потянулся тонкий женский вой.
Мы лежали обнявшись. Нам было так удобно, как будто наши тела
– Ты такой удобный, – сказала Надя.
Я рассмеялся:
– Это мы удобные. Ты молодец!
Я чмокнул ее в нос за то, как она здорово установила контакт с мамой. Надя поняла.
– Это просто. Я ее полюбила. Еще до первого взгляда, понимаешь? А потом…
А потом Надя уже почти и не играла. Она была той самой робкой и застенчивой невестой, о которой всегда мечтала для меня моя мама.
– Слушай, – вспомнил я Надину грусть в разговоре с мамой, – а ты правда хочешь ребенка?
– Очень. Вдруг ты…
«Уйдешь из оболочки…» – понял я.
Я промолчал.
«Это вполне может случиться», – поняла она.
– Есть способ, – сказал я. – Если вдруг…
– …тебя перенесет, – подсказала она.
– Свяжемся через электронную почту. Я прямо сейчас сооружу ящик…
Она пресекла мои попытки дотянутся до ноутбука.
– Нет, – прошептала моя половинка, – сейчас у нас есть более важное занятие.
…Не знаю, сколько женщин было в моей жизни – то есть в моей вечности. Не хочу знать, сколько мужчин обладали ею – то есть обладали ее телами. Но каждый интимный опыт, каждая, пусть мимолетная, связь прошла через нас. Драгоценные крупицы опыта оставались, шлак уносила Лета. И – правы, правы диалектики! – количество перешло в качество той ночью. Тысячи самых нежных мужчин ласкали тысячу самых страстных женщин. Это была великолепнейшая оргия, в котором мы участвовали вдвоем. Каждое прикосновение, каждое движение давали нам больше счастья, чем обычные люди могут получить за годы разгульной жизни.
Потому что мы не занимались сексом, и даже любовью не занимались – мы слились воедино. Это не метафора. Мы стали одним существом, которое одновременно и ласкало, и принимало ласки, и целовало, и подставляло губы. Мы не изобретали позиций и особых фрикций, нам было хорошо от одного прикосновения… И от второго… От сотого…
Я упал на подушку, жадно хватая воздух. Рук-ног не было. Вообще ничего не было, кроме моей половинки, которая лежала рядом в позе, которая постороннему могла бы показаться неудобной. Но я-то знал, что именно так ей и хочется сейчас лежать, а повернуться – нет ни сил, ни желания, ни необходимости.
Я сдвинул ладонь на пять миллиметров вправо. Там меня ждала ее рука. Мы соприкасались подушечками пальцев – и это было продолжением чуда.
– Господи! – сказал я за двоих.
«Интересно, – подумал я, – а бог есть?»
– Наверное, есть, – ответила Надя. – Такой подарок…
«…мог сделать только он», – додумал я.
Как только мы оказывались наедине, мы говорили. Или занимались любовью, что, в сущности, тоже было формой беседы.
Окружающие шумели вокруг, какая-то философиня пыталась мне объяснить, что негоже уводить жену у хорошего человека. Я ее терпел долго, но когда она дошла до довода: «Вы еще молодой, вы еще найдете себе жену, а он…» – смех прорвал оборону и вырвался наружу. Философиня ушла, уверившись в моральной испорченности математиков.