Те, которые
Шрифт:
– Дмитрий Алексеевич! – сказал я проникновенно. – Давайте к делу. Я хочу признания. Не только вашего или Михаила Леонидовича. И не только в желтой прессе. Я хочу, чтобы профессионалы признали меня своим, чтобы появились последователи…
– То есть вы хотите славы? – уточнил гость.
– Почти. Мне не нужна любая слава. Мне нужна слава в кругу людей, которые в этом что-то понимают.
– А деньги?
– На операцию. Говорят, зрение еще можно вернуть. Да и кроме операции, хотелось бы себя немного подлатать. В остальном
Я еще раз попробовал напиток. Уже почти температурная норма.
Воспользовавшись паузой, Миша похвастался:
– Александр Петрович замечательно готовит из очень дешевых продуктов! Хотите?
– Может быть, позже, – теперь гость говорил мягко. – Хорошо, я понял вас. Я планирую провести вашу выставку в одной очень престижной галерее. Но мне нужно гораздо больше… м-м-м… объектов. Около сотни.
Сердце ухнуло.
Все получилось очень просто. Так не бывает.
– Сколько времени вам нужно, чтобы изготовить сто тактильных картин?
Я облизал губы. Надеюсь, это не выглядело слишком пахабно.
– Полгода.
– Понятно. Тогда через три месяца – маленький вернисаж-анонс. Все, что успеете к этому сроку.
Моя рука механически поднесла бокал к губам и вылила коньяк в рот. Это меня парадоксальным образом отрезвило.
– Финансовые условия простые, – Дмитрий Алексеевич, судя по паузе, тоже отхлебнул, – я покрываю расходы, прибыль делим пополам.
И вдруг мне захотелось увидеть его, моего Мефистофеля, бога из машины, чертика из табакерки. Человека, который пришел и вот так запросто дал мне будущее. Пусть не мне – мое будущее скрыто во тьме веков, так сказать – но художнику, который чуть не погиб в этом алкаше Петровиче.
– Я хочу показать вам последнюю работу, – я поднялся, беспомощно тыча в пространство пустым бокалом.
Немедленно появилась рука Миши, которая выхватила бокал из рук.
– Принести? – спросил искусствовед.
– Я сам.
Гость ничего не сказал. Я спустился в подвал, вернулся с «Пианино» в руках, а он не произнес ни слова. Миша пытался развлечь его каким-то разговором, но получался неровный монолог. Хотя, возможно, гость отвечал кивками и мимикой.
Снова оказавшись в кресле, я принялся поглаживать «Пианино».
– Это штуковина нового типа, – сказал я. – Можно назвать ее… например, динамической кинетической картиной…
– Прошу прощения, – перебил меня Дмитрий Алексеевич, – но это сложно. Как насчет «щупалки»? Или «терки»?
Это замечание несколько сбило меня с мысли. Наверное, поэтому «Пианино» никак не начинало действовать.
– Нет, – сказал я, – я бы не хотел таких странных названий.
– Как знаете, – а вот теперь в его голосе послышалась легкая ирония.
Я, наконец, нащупал конфигурацию, которая дала эффект. Из мрака вырисовывались неясные контуры.
– Итак, – продолжил я. – Эту картину я назвал «Пианино». Чтобы оно… «зазвучало», нужно не просто прикоснуться
«Пианино» работало, но как-то странно. Только себя я видел отчетливо, все прочее – стены, обстановка, Миша, гость – продолжали оставаться тенями и контурами с размытыми краями.
Я растерянно замолчал. Гость пришел ко мне на помощь.
– Простите, могу я попробовать?
Я безропотно протянул «Пианино». Некоторое время ничего не было слышно, кроме осторожного шуршания да Мишиного сопения. Когда он старается дышать потише, сопение выходит особенно противным.
– Чудесно, – сказал Дмитрий Алексеевич. – Не сразу удается нащупать, но потом…
– Что вы видите? – кажется, я спросил слишком резко.
Это все Миша со своим сопением!
– С открытыми глазами – не вижу, а слышу. Удивительные звуки. Не музыку, а… звуки все время меняются, предугадать невозможно, но в целом – очень гармонично… А когда закрываю глаза…
Снова пауза. Я непроизвольно подался вперед, как будто мог заглянуть в картину, которая раскрылась перед гостем.
– Вижу все так, как будто глаза открыты…
– Четко видите? – опять я, кажется, слишком нервничаю.
– Не все… только то, что хорошо запомнил. Все остальное – очень смутно… Кажется, эта штука… визуализирует память, я бы так это назвал.
Я откинулся в кресле. «Визуализирует память»… А я-то губу раскатал.
Только сейчас я понял, как мне хотелось снова стать зрячим. Пусть даже с помощью этой безделушки.
– Отличная вещь, – сказал Дмитрий Алексеевич. – Сможете сделать еще парочку в том же духе?
Утро после вернисажа оказалось очень тяжелым.
Если не считать меценатского коньяка, который мы пили в день знакомства, все время после больницы я спиртного в рот не брал. Хотя иногда подмывало, особенно перед сном, когда руки уже ходят ходуном от усталости, а в мозгу еще клокочут идеи новых поверхностей. Но я удерживался, всякий раз спасало «Пианино». Оно словно вымывало мысли и эмоции, мир начинал звучать (нащупал я и музыку, о которой рассказывал тогда Меценат). Так и засыпал, с «Пианино» в руках.
Но на фуршете пришлось пить. С журналистами, с инвесторами, а хуже всего – с художниками. Эти приперлись явно бухнуть на халяву, но какое-то извращенное чувство собственного достоинства не позволяло им потреблять чужое вино без виновника торжества.
Вот моя циррозная печень и не выдержала.
Черт! Если бы я знал, что народу будет так много!
Я застонал.
– Доброе утро! – раздался бодрый голос Миши. – Вот, выпейте, триумфатор вы наш!
Я был готов убить эту сволочь здоровую. Выпил небось не меньше моего, а хоть бы хны. Миша вложил в мою руку стакан с чем-то холодным и шипящим. Я приложил стакан ко лбу. Немного полегчало.