Тебя одну
Шрифт:
Сука, the best.
В голове мелькает понимание: если продолжу в том же темпе жрать градусы, найду себя утром в туфлях лаковых да в блевотине.
— Мне приснился сон. Там были дети, — вываливает Шмидт неожиданно. — Авелия и Оля, — с этими именами в мою грудь входит затупленный нож. Входит и застывает. Я с ним тоже. — Девочки сказали… Если мы не будем вместе, их души больше никогда не родятся.
— Что за бред? — давлю я со скрипом. — Что ты, мать твою, несешь?
Злюсь, потому что она лезет в ту зону души, где боль, как ядерный гриб, накрывает
Задерживаю дыхание. Считаю до десяти, пытаясь сбить этот пожар. Пламя внутри чуть стихает, но я знаю — это всего на мгновение. Скоро снова вспыхнет, еще жарче.
— Во многих наших жизнях страдали дети, — не унимается Шмидт. — И сейчас… Это повторяется, Дима. Белла появилась не просто так.
Конечно, не просто так. Высушенный существованием без ядовитой Фиалки, как ебанутый гений, просчитал возвращение. Пусть хотя бы затем, чтобы меня уничтожить.
— Признай ее ребенка, Дима. Это твой долг.
После этого загона приходится вырубить не только остатки человечности, но и банальную логику.
Полное отключение.
Потому что духовная трансформация, в которой мы с Фиалкой нуждаемся, невозможна на чиле — под дебильные дзен-пиликалки и в позе лотоса. Чтобы вырасти над собой, нужно, мать вашу, пройти через боль, страдания и смерть собственного эго.
Гореть, так до пепла.
— Не хочется, конечно, впутывать в эти дела Бога… Но… О Боже, Шмидт, че ты наваливаешь? — намеренно деградирую, скидывая опыт до заводских настроек. Все ради того, чтобы опуститься на самое дно и, зацепив добровольно вкопавшуюся в ил Фиалку, вытащить ее на поверхность. — Какой, блядь, долг? С меня каждая что-то дерет: кто-то бабки, кто-то душу, а кто-то, мать его, семя. Я добро на оплодотворение не давал. И уж тем более я не вписывался, когда эта шалава решила оставить ребенка. Так уж получилось. Так бывает, — разводя руками, вглядываюсь в лицо Лии, как в табло бомбы. Рванет? Не рванет? Дожимаю изо всех сил: — С хера ли мне признавать бастарда?! Меня внаглую обокрали, когда я, блядь, платил только за трах!
К моему глубокому сожалению, Шмидт не взрывается. Более того, она даже не вспыхивает. Паскудно, но кажется, часть ее, как и часть меня, уже мертва.
— В любом случае это твой ребенок, Дима. Ты не можешь его бросить, — говорит с леденящей душу отрешенностью. И звучит вербально так, словно кто-то реально держит еепод водой, лишая кислорода. — Я тебе не позволю. Иначе погибнут все мои дети.
Нож внутри меня проворачивается. Рассекает не только плоть, но и, задевая кости, заставляет последних, словно живых существ, выть.
— Я приму его только на одном условии, — отрезаю с вызовом, от которого не собираюсь отступать, несмотря на флегматичность Фиалки.
— Каком? — с расчетом или нет, но ее голос звучит еще более тускло.
Настолько похрен?!
Невольно, без какого-либо плана прихожу в состояние бешеной ярости. Наружу ее, естественно, не бросаю. Но внутренне сдаюсь, позволяя собой руководить.
— Ты будешь со мной. В моем доме. В моей постели.
С-с-сука…
Превращаю секс в высшую меру наказания.
Умно ли это, учитывая все наши старые чувства? Вряд ли. Но иначе я не могу.
Шмидт смотрит на меня, как на форменного ублюдка, что я в принципе и заслуживаю. Могла бы напомнить, что я поступал подобным образом по меньшей мере трижды. Но она этого не делает. Не делает ничего из того, что я жду. Истязает молчанием.
Тишина затягивается. Ее можно было бы назвать противостоянием, если бы мы оба не осознавали, что в этом поединке Фиалка уже проиграла.
Вижу, как в ней что-то ломается и, корчась в агонии, умирает. Благодарю Бога.
R.I.P.
— Я согласна, — выдох на усилии, словно она физически эту черту пересекает.
Внутри меня что-то бахает и тут же начинает выдавать дурь. Это не похоже на триумф. На хрен. Тупо хищное удовлетворение, как будто поставил галочку в списке. Одним делом меньше, но до конца ещё далеко.
— Еще что-то? — подначиваю с тем же звериным азартом. — Вижу по глазам, что не все.
— Ты заберешь из клиники своего брата.
Я изо всех сил стараюсь держать фасон, но челюсти напрягаются, а черты лица заостряются настолько, что самому некомфортно становится.
— При чем здесь он?
— Елизар тоже жертва наших ошибок. Прошлое влияет на весь род.
— Это что за анекдот, блядь? Собери всех детей?! — толкаю я резко, не сдерживая злобы. — Не много ли ты на нас, мать твою, повесила?!
— Согласен? — роняет Шмидт, будто это решение — нечто незначительное. Будто оно, сука, не изменит наши жизни до основания. Будто верит, что у меня есть ресурс все это тащить. — Дима?
Крайне сложно отвечать, когда внутри разгорается то, что глушил вискарем. Грудь с такой силой сдавливает, что кажется, сердце попросту лопнет. Лопнет и разбросает по комнате все, что веками носил.
— Согласен?
— Согласен.
[1] Бочина (жарг.) — косяк, ошибка.
15
Да, так бывает, что мы смиряемся с положением,
которое противоречит нашим глубинным убеждениям.
Как же мы заблуждаемся, полагая, что управляем своей жизнью. Оглушительное открытие — вдруг выяснить, что твое существование вне зоны твоего влияния.
На то, чтобы полностью примириться со своей участью, у меня в запасе неделя. Этот временной люфт я выигрываю лишь потому, что Фильфиневич, сосредотачиваясь на выполнении своих обязательств, не торопится с консумацией сделки.
— Сдай необходимые анализы и реши вопрос с контрацепцией, — требует он за завтраком в понедельник.
Коротко. Без эмоций. Словно делая заказ в борделе.
В моих висках активируется тротиловый заряд. Грудь пережимает. Горло сдавливает. Руки, которыми я пытаюсь удерживать столовые приборы, начинает сечь дрожь.