Тедди

Сэлинджер Джером Дэвид

Тедди помедлил.

Вы

– Да вы не сердитесь, - произнес он наконец.
– задали мне вопрос, и я...
– Бог мой, да не сержусь я на вас.
– Вот и хорошо, - сказал Тедди.

Сидя лицом к Никольсону, он поглубже устроился в шезлонге.

– Вы помните яблоко из Библии, которое Адам съел в раю?
– спросил он.
– А знаете, что было в том яблоке? Логика. Логика и всякое Познание. Больше там ничего не было. И вот что я вам скажу: главное-это чтобы человека стошнило тем яблоком, если, конечно, хочешь увидеть вещи, как они есть. Я хочу сказать, если оно выйдет из вас, вы сразу разберетесь с кусками дерева и всем

прочим. Вам больше не будут мерещиться в каждой вещи ее границы. И вы, если захотите, поймете наконец, что такое ваша рука. Вы меня слушаете? Я говорю понятно?
– Да, - ответил Никольсон односложно.
– Вся беда в том, - сказал Тедди, - что большинство людей не хочет видеть все как оно есть. Они даже не хотят перестать без конца рождаться и умирать. Им лишь бы переходить все время из одного тела в другое, вместо того чтобы прекратить это и остаться рядом с Богом - там, где действительно хорошо. Он задумался.

– Надо же, как все набрасываются на яблоки, - сказал он. И покачал головой.

В это время стюард, одетый во все белое, обходил отдыхающих; он остановился перед Тедди и Никольсоном и спросил, не желают ли они бульона на завтрак. Никольсон даже не ответил. Тедди сказал: "Нет, благодарю вас", - и стюард прошел дальше.

– Если не хотите, можете, конечно, не отвечать, - сказал Никольсон отрывисто и даже резковато. Он стряхнул пепел.
– Правда или нет, что вы сообщили всей этой лейдеккеровской ученой братии - Уолтону, Питу, Ларсе-ну, Сэмюэлсу и так далее, - где, когда и как они умрут? Правда это? Если хотите, можете не отвечать, но в Бостоне только и говорят о том, что...

– Нет, это неправда, - решительно возразил Тедди.
– Я сказал, где и когда именно им следует быть как можно осмотрительнее. И еще я сказал, что бы им стоило сделать... Но ничего такого я не говорил. Не говорил я им, что во всем этом есть неизбежность.

Он опять достал носовой платок и высморкался. Ни-кольсон ждал, глядя на него.

– А профессору Питу я вообще ничего такого не говорил. Он ведь был единственный, кто не дурачился и не засыпал меня вопросами. Я только одно сказал профессору Питу, чтобы с января он больше не преподавал, больше ничего.

Откинувшись в шезлонге, Тедди помолчал.
– Остальные же профессора чуть не силой вытянули из меня все это. Мы уже покончили с интервью и с записью, и было совсем поздно, а они все сидели, и дымили, и заигрывали со мной.

– Так вы не говорили Уолтону или там Ларсену, где, когда и как их настигнет смерть?
– настаивал Николь-сон.

– Нет! Не говорил, - твердо ответил Тедди.
– Я бы им вообще ничего не сказал, если бы они сами об этом все время не заговаривали. Первым начал профессор Уолтон. Он сказал, что ему хотелось бы знать, когда он умрет, потому что тогда он решит, за какую работу ему браться, а за какую нет, и как получше использовать оставшееся время, и все в таком духе. И тут они все стали спрашивать... Ну, я им и сказал кое-что. Никольсон промолчал.

– Но про то, кто когда умрет, я не говорил, - продолжал Тедди.
– Это совершенно ложные слухи... Я мог бы сказать им, но я знал, что в глубине души им этого знать не хотелось. Хотя они преподают религию и философию, все равно, я знал, смерти они побаиваются. Тедди помолчал, полулежа в шезлонге.
– Так глупо, - сказал он.
– Ты ведь просто бросаешь свое тело ко всем шутам... И все. Тыщу раз все это проделывали. А если кто забыл, так это еще не значит,

что ничего такого не было. Так глупо.

– Допустим. Допустим, - сказал Никольсон.
– Но факт остается фактом, как бы разумно не...

– Так глупо, - повторил Тедди.
– Мне, например, через пять минут идти на плавание. Я спущусь к бассейну, а там, допустим, нет воды. Допустим, ее сегодня меняют. А дальше так: я подойду к краю, ну просто глянуть, есть ли вода, а моя сестренка подкрадется сзади и подтолкнет меня. Голова пополам - мгновенная смерть. Тедди взглянул на Никольсона.

– А почему бы и нет?
– сказал он.
– Моей сестренке всего шесть лет, и она прожила человеком не очень много жизней, и еще она меня недолюбливает. Так что все возможно. Но разве это такая уж трагедия? Я хочу сказать, чего так бояться? Произойдет только то, что мне предназначено, вот и все, разве нет? Никольсон хмыкнул.

– Для вас это, может быть, и не трагедия, - сказал он, - но ваши мама с папой были бы наверняка весьма опечалены. Об этом вы не подумали?

– Подумал, конечно, - ответил Тедди.
– Но это оттого, что у них на все уже заготовлены названия и чувства.

До сих пор он держал руки под коленками. А тут он оперся на подлокотники и посмотрел на Никольсона.

– Вы ведь знаете Свена? Из гимнастического зала?
– спросил Тедди. Он дождался, пока Никольсон утвердительно кивнул.
– Так вот, если бы Свену приснилось сегодня, что его собака умерла, о'н бы очень-очень мучился во сне, потому что он ужасно любит свою собаку. А проснулся бы - и увидел, что все в порядке. И понял бы, что все это ему приснилось. Никольсон кивнул. Что из этого следует?

– Из этого следует, что, если бы его собака и вправду умерла, было бы совершенно то же самое. Только он не понял бы этого. Он бы не проснулся, пока сам не умер, вот что я хочу сказать.

Никольсон, весь какой-то отрешенный, медленно и вдумчиво потирал правой рукой затылок. Его левая рука - с очередной незажженной сигаретой между пальцами-неподвижно лежала на подлокотнике и казалась странно белой и неживой под ярким солнечным светом. Внезапно Тедди поднялся.

– Извините, но мне в самом деле пора, - сказал он. Присев на подставку для ног, лицом к Никольсону, он заправил тенниску в шорты.

– У меня осталось, наверное, минуты полторы до бассейна, - сказал он.
– А это в самом низу, на палубе Е.

– Могу я вас спросить, почему вы посоветовали профессору Питу оставить преподавание после Нового года?
– не отставал Никольсон.
– Я хорошо знаю Боба. Потому и спрашиваю.

ТедДи затянул ремень из крокодиловой кожи.
– Потому что в нем сильно развито духовное начало, а эти лекции, которые он читает, только мешают настоящему духовному росту. Они выводят его из равновесия. Ему пора выбросить все из головы, а не забивать ее всякой всячиной. Стоит ему только захотеть, и он бы мог почти

целиком вытравить из себя яблоко еще в этой жизни. Он очень преуспел в медитации. Тедди встал.

– Правда, мне пора. Не хочется опаздывать. Никольсон пристально посмотрел на него, как бы удерживая взглядом.

– Что бы вы изменили в нашей системе образования?
– спросил он несколько туманно.
– Не задумывались над этим?

– Мне правда пора, - сказал Тедди.
– Ну, последний вопрос, настаивал Никольсон.
– Педагогика - это, так сказать, мое кровное дело. Я ведь преподаю. Потому и спрашиваю.