Шрифт:
Глава первая
На языке Кандахара Нхур-Джабаль значит Большая сторожевая башня, и город вполне оправдывал свое название. Он расположился на обширных скалистых террасах древней горной гряды Кхарм-Рханна, которая клином врезалась в континент. Три великих реки — Шемме, Танниф и Ист, — сбегающие с ее пиков, мощными потоками обтекали дремлющий, словно каменный гипабиссальный страж, город. Терраса за террасой взбирался он по крутым склонам Кхарм-Рханны, и череда его строений походила на зубчатую стену, прорезанную дорогами и мостами и длинными пролетами лестниц. Вся эта громада стремилась вверх, к одинокому
На западе реет мятежный стяг Сафомана эк'Хеннема, повелителя Файна, оказавшегося орешком куда более крепким, чем предполагали сам тиран и его советники. Возмутитель спокойствия распространил уже власть на восточные земли Кандахара от Мхерут'йи до Мхазомуля по побережью и от Кешам-Ваджа до Бхалустина во внутренних районах и, разгромив войско тирана, объявил Ксеноменуса выскочкой и узурпатором.
Ксеноменус же не сомневался, что плебс не задумываясь отвернется от Сафомана, но только в том случае, если тот будет разгромлен. Не просто загнан в свои владения, а разгромлен, как говорится, под звуки фанфар. Необходимо посадить голову повелителя Файна на пику и пронести ее по всем городам Кандахара, дабы никто не усомнился в том, что Сафоман повержен и мертв. Однако трупы, коими питалось воронье близ Кешам-Ваджа, были свидетельством того, что Сафоман эк'Хеннем жив и побеждает и грозит свергнуть тирана. И ни легионы, ни колдуны Ксеноменуса не могли справиться с мятежником.
Да, трудная задача. А тут еще холодный ветер с Кхарм-Рханны принес первое дыхание зимы. Ксеноменус, вглядывавшийся в восточные земли, передернул плечами.
Слуга услужливо набросил на узкие плечи тирана накидку из пурпурной парчи, но Ксеноменус и не заметил — теплее ему не стало, ибо пронизывавший его холод был свойства не физического. То была эманация неуверенности. Тиран отошел от парапета и повернулся к застывшим в ожидании магам. Жестом он отпустил слуг и подхалимов. На унизывавших его пальцы кольцах и перстнях заиграл солнечный свет. Когда слуги скрылись за стеклянной дверью, тиран коснулся пальцами серебряной короны на голове, словно ища вдохновения в символе своей власти, и посмотрел на ведунов.
Было их семь; все старше его. По крайней мере, трое служили еще его отцу, были и те, кто знал его деда. Они сильно разнились: высокие и низкие; пятеро — легкого телосложения, двое — тучные. Лица их, тоже очень разные, были обрамлены волосами от цвета воронова крыла до избитого годами желтого. Кто-то держался как патриций, а кто-то мог сойти за простого купца. Но на всех были черные халаты с вышитыми серебряной нитью кабалистическими знаками. Ксеноменус раздраженно нахмурился. Раздражение прозвучало и в голосе, когда он спросил:
— Ну так что, господа? — насмешливо выделив последнее слово. — Судя по всему, голодранец сей оказался вам не по зубам.
— Ваше
— Настолько быстро, что он уже хозяйничает на восточном побережье. — Тиран поплотнее запахнул накидку, все больше раздражаясь. — Настолько быстро, что уже наложил лапу на треть моих владений. Для вас он оказался неожиданно быстр.
— Боги предупреждали нас об этом, — отважился произнести старейший маг сухим, как его кожа, голосом. — Они также…
Ксеноменус рубанул рукой воздух, и колдун смолк. Самый молодой из чародеев бросил предостерегающий взгляд на своих более пожилых товарищей и откашлялся, словно призывая их к благоразумию.
— Повелитель Ксеноменус, — начал он, — в том, что говорит Рассуман, есть доля истины. Мы видели движение в оккультной среде, но оно представлялось нам смутным и, уж конечно, вовсе не таких размеров.
— Вы колдуны тирана! — вскричал Ксеноменус и, закашлявшись, умолк. Услышав, сколько раздражения прозвучало в его голосе, он попытался взять себя в руки. — Если даже вы не смогли предсказать, что меня ожидает, то кто еще способен это сделать?
— Мой господин прав, — пробормотал Рассуман, скрывая кислую ухмылку.
— Неопределенность — уже предзнаменование, — заметил самый молодой из ведунов. — Мы долго спорили по этому поводу.
— И к каким же выводам вы пришли? — резко спросил тиран.
Ведун опустил голову в смиренном поклоне.
— Отчасти это — колдовство Аномиуса, — ровным голосом произнес он, выдерживая взгляд тирана. — Но затемнение, виденное нами, вызвано силой, неведомой нам в оккультной среде. Не в нашей власти проникнуть в природу его.
Тиран озадаченно нахмурился и спросил:
— Что ты имеешь в виду?
— Я… мы… не уверены, повелитель. Но суть видения сего была и остается скрытой от нас. Словно сами боги не желают допускать туда смертных.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что Бураш отвернулся от меня?
Смуглое лицо Ксеноменуса побелело, глаза его сузились, а рука непроизвольно поднялась к короне. Семь колдунов как один отрицательно замотали головой. Ксеноменус спросил:
— Тогда что же? Или кто? Объяснись, Ценобар. Ведун кивнул с непроницаемым лицом.
— Я постараюсь, повелитель. Но мы тоже можем ошибаться. — Он сделал вид, что не заметил кривую ухмылку, вызванную сим замечанием, и продолжил: — Безусловно, Аномиус помог своими заклинаниями Сафоману эк'Хеннему — и как! Но помимо этого мы видели нечто много более могущественное. Я бы сказал, что даже Бураш не обладает подобной силой. И мощь сия, пребывая в движении, застила наше оккультное видение.
— Мощь, коей не обладает и Бураш? — поразился тиран. — Есть ли кто могущественнее бога моря?
— До Бураша тоже были боги, — заметил Рассуман.
— Первые Боги ушли в небытие, — отрезал Ксеноменус. — По доброй воле удалились они в Земли заповедные. А отпрыски их преданы забвению по воле их же родителей. Фарну и Балатуру нет места на нашей земле.
— Истинно, это известно всем, — кивнул Ценобар. — Но все же мы видели некую туманность, скрывавшую от нас события.
Ксеноменус вздохнул, опустив под парчой плечи, а когда вновь заговорил, голос его звучал заунывно: