Темные ночи августа
Шрифт:
Надсадный рев моторов, трескотня пулеметов, глухой перестук пушек. Небо было исполосовано пестрыми дымными трассами. Самолеты, переворачиваясь, падали в огне, свечой уходили вверх или срывались в мертвый штопор, парашюты качались и косо шли к земле, откуда к небу поднимался черный дым… «Я после такого не видел, — сказал синоптик. — Да и раньше тоже…» В эфире звучала гнусавая немецкая речь, слышались голоса знакомых летчиков, крики и ругань, а этот «Як» молча вертелся в воздушной карусели, пока у него не кончились боезапасы.
Самолет подрулил к самому КП, и невысокий пилот в распахнутой
Стогов опустил тяжелые веки. Я подумал, что теперь старого штурмана не расшевелить, но неожиданно услышал его голос.
— Я искал Грехова, наводил о нем справки… Но узнал немного: какие-то мелочи, крохи, клочки воспоминаний. И на встречи мне не больно везло: синоптик, сержант-механик, служивший на машине Грехова, комэск, знавший его полгода, инструктор из учебного отряда, от которого я услышал о Грехове лишь одну фразу: «Лешка не умел жить на малом газу…» В моем распоряжении только короткие, всегда без начала и конца, рассказы людей, знавших Грехова, наши с ним разговоры (тоже короткие, мимоходом, где-нибудь в столовой или на стоянке в ожидании вылета), разрозненные воспоминания, вспышки, выхватывающие на миг лицо, взгляд… Кое-что я, наверное, придумал. — Стогов поднял глаза. — Люди часто сочиняют легенды, а потом незаметно начинают верить в них… Неважно. История Грехова уже отдалилась от меня. Годы, знаете… Порой кажется, что я слышал ее от кого-то. Но другой истории у меня нет.
22
Алексей Грехов в мешковатых брюках и пиджаке не под пару стоял рядом с другими выпускниками и слушал директора школы, который говорил про широкие и светлые дали, пожимал ученикам руки, ласково заглядывал в глаза и спрашивал о планах.
Наконец он остановился перед Греховым.
— А вы?
Все заулыбались, запереглядывались, потому что и без того было известно, что Лешка скажет:
— Авиация.
Грехов продолжал изводить их разговорами об авиации даже на балу:
— Самолеты, самолеты, самолеты…
В летное училище его не приняли. Врачи в один голос повторяли: «Росточком не вышел», — вздыхали и советовали больше каши есть.
Грехов пришел в местный аэроклуб, и какая-то добрая душа приняла его на отделение планерного летания. Мол, пусть потешится, авось остынет.
Теперь он целыми днями пропадал в аэроклубе, хотя днем там делать было нечего: курсанты приходили на занятия после работы. Грехову нашли дело — тесную каморку, где он со школьниками мастерил модели самолетов. Отпустив мальчишек, Грехов наскоро перекусывал тут же за столом, заваленном бамбуковыми рейками и обрезками бумаги, шел на занятия, а вечером вместе с другими курсантами, строем и с песнями возвращался в город. Утром он снова был у себя в мастерской.
Грехов прошел всю программу обучения, был
Жикин посмотрел на него исподлобья:
— А ну-ка, сделай еще круг.
Грехову, видать, только того и надо было. Забрался повыше и давай «бочки» крутить.
Начальник школы спрашивает:
— Кто это там резвится?
— Курсант Грехов, — отвечает инструктор.
— Вы что, с ума сошли!
— Грехову инструктор без надобности, — объяснил Жикин. — Ему учеба только во вред.
— Я вас арестую, — сказал начальник школы.
Инструктору Жикину скоро надоело нянчиться с курсантами и он ушел в строевую часть. Обычное дело: хороший летчик — плохой педагог. Но вот о Жикине-то Грехов больше всего и говорил, только его и вспоминал из своих учителей.
Грехов легко поднимал в воздух тяжелую машину, по технике пилотирования неизменно получал «отлично», но, оказалось, ему совсем другое было нужно. Он пришел к начальнику школы с просьбой отпустить его в истребительное училище. На лице курсанта была написана непоколебимая вера в то, что ему суждено не просто летать, но быть летчиком-истребителем.
Начальник школы долго уговаривал Грехова, а потом взорвался:
— Вас позвали в авиацию не для вашего удовольствия. Это стране нужно! Есть еще долг! Слышал ты про него? Иди и служи.
В 1939 году Грехову присвоили звание младшего лейтенанта и направили на Балтику, в минно-торпедный авиационный полк.
Грехова ценили в полку, а он рвался в истребители, все рапорты писал, просил отпустить…
Мечтам Грехова об истребительной авиации не суждено было сбыться. Судьба, как он говорил, все время поворачивалась к нему «задней полусферой». Он уходил от разговоров на эти темы и не отвечал на подначки друзей. Лишь однажды Стогов услышал, как на вопрос, почему Грехов так рвется в истребители, тот ответил, что он охотник и не любит быть дичью. Сказано это было с мрачноватой улыбкой, вроде бы в шутку. Но Грехов и в самом деле охотился сызмальства.
Весной сорок первого Грехов сделал еще одну попытку уйти в истребительную авиацию. Узнал, что соседи переучиваются на новую машину, разволновался: «В самый раз! Такого момента больше не будет…» Он подал рапорт, ему вроде что-то пообещали, но тут война и не до него стало…
После перелета с острова Грехова вместе с другими безлошадными летчиками направили в особый транспортный отдел, который осуществлял воздушную связь блокированного Ленинграда с Большой землей. Летать предстояло на гражданских ПС-84.
Грехов выслушал командира отряда, ухмыльнулся:
— Мне и во сне не снилось, что придется заниматься извозом.
— Вот как! — Командир отряда поднялся из-за стола. — Вы, лейтенант, вероятно, думаете, что вас направили на отдых. Вам предстоит работа. Египетская работа! Я уже потерял семь экипажей… Вот, почитайте. — Он подал Грехову мятый, грязноватый листок.
Это была немецкая листовка: «Ленинград блокирован с суши, моря и воздуха. Из него не вылетит даже птица».