Темные воды

Васильева Лариса Геннадьевна

Ты знаешь поношение мое, стыд мой и посрамление мое; враги мои все пред Тобою.

Да будет трапеза их сетью им, и мирное пиршество их — западнею.

Да помрачатся глаза их, чтоб им не видеть, и чресла их расслабь навсегда.

Приблизься к душе моей, избавь ее; ради врагов моих спаси меня.

Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне».

Эти слова псалома Давида были точно о Сашке написаны. Ее захлестывали темные воды мести. Но, видно, бог услышал ее и избавил от искушения самой наказать своих обидчиков: Сашка услышала шаркающие шаги, кто-то подошел к ее комнате. Вот дверь приоткрылась, Андреевич, покачиваясь, смотрел на нее, потом захлопнул дверь и закрыл ее на ключ. Ну вот

и все: она ничего не может сделать, дверь закрыта, на окне — решетка.

Сашка долго сидела в темноте, потом незаметно задремала и почувствовала: кто-то был в ее комнате. Она понимает, что здесь дьявол. Во сне девочка хорошо знает, что на него нельзя смотреть. Она берет в руки бабкину икону, загораживается ею, словно защищаясь, и в то же время все-таки наклоняет образ Богородицы так, чтобы дьявол отразился в стекле. Ей хотелось увидеть хотя бы его отражение, но не успела, проснулась… Взглянула на часы — они словно остановились, выходит, она спала всего несколько минут, а уж ей приснилось такое… Она не успевает додумать эту мысль и снова проваливается в сон. На сей раз во сне она встает с кровати, подходит к двери и открывает ее, идет к лестнице. Тут Сашка снова проснулась. Сон был таким четким, ясным, что девочка вскочила и подбежала к двери, но… та по-прежнему была закрыта снаружи на ключ — обманул ее сон. Разочарованная, ложится она на свое место, тут же засыпает. И опять во сне идет к двери. Теперь она открыта. Сашка снова села на кровати: что за наваждение? Ей так хотелось поверить в этот сон, что она еще раз проверила дверь. Потом на всякий случай подергала и решетку на окне, но все напрасно: и окно, и дверь закрыты. На этот раз она долго не ложится, стоит у окна, глядя на мерцающее в темноте озеро, но когда все же засыпает, то во сне видит толстого рыжего кота, он мяукает, словно зовет ее, просит открыть ему дверь. Сашка идет за ним к двери, спускается по лестнице и входит в библиотеку. Она видит всех троих собутыльников спящими в креслах, карты в лужице коньяка на столе, упавшую с ноги Андреевича домашнюю туфлю и дырку на его носке. Сашка даже во сне удивляется: такой богатый, а носок дырявый. Кот вспрыгивает на стол и лижет коньяк из лужицы. Она проходит к камину: под тонким слоем пепла алеют головешки, легко толкает вьюшку, та бесшумно скользит в пазах, потом Сашка закрывает за собой дверь в библиотеку и возвращается в свою комнату. Проходя мимо зеркала в коридоре, она бросает на него взгляд и видит не себя, а Любу. Во сне ее это не удивляет. 

10

Утром Сашка не смогла встать, чувствовала себя больной, разбито, как бывает во время гриппа. Мелькнула мысль, а может, все ей приснилось и ничего плохого вчера не было? Просто она заболела, простыла, а ночью у нее был кошмар.

Сашка лежала, глядя на окно, потом услышала, как дергают дверную ручку, поворачивают ключ в замке. К ней заглянула Люба.

— Доброе утро, проснулась уже? Кто это тебя запер? Андрееви, что ли? Вот дурень пьяный, боялся небось, что ты сбежишь. Вставай, я сейчас оладьи напеку, с медом, побалую тебя.

От бодрого Любиного голоса, от всей ее плотной фигуры веяло здоровьем и силой.

— Умывайся и ступай на кухню.

— Они проснулись уже? — севшим голосом спросила Сашка.

— Не знаю, не видела, не спускалась еще, — Люба говорила весело, равнодушно, похоже, ее не волновала судьба очередной девочки. — Пойдем вниз. А сон мне нынче приснился какой чудной…

— Какой?

— Вроде я ночью спустилась в библиотеку и закрыла вьюшку, даже дырку на носке у хозяина увидела. Откуда дырке-то быть? Носки-то новые, сама ему вчера их подавала… Приснится же такое.

— Мне нехорошо, я полежу, — Сашку охватила еще большая слабость…

— Иль ты простыла? Все стояла вчера у окна, вот тебя и продуло, температуру разве смерить? Не дай

Бог, заболеешь, Андреевич меня будет ругать, что недоглядела за тобой. Он же сущий ребенок: как настроится на что-нибудь, так все, хоть помирай, а он свое получит… Ты, когда он будет пороть тебя, не напрягайся, тогда не так больно… Ты не бойся, он не какой-нибудь маньяк, это он от скуки так развлекается да и не сильно порет. Тебя в детстве пороли? Нет? Как же это? Всех ведь порют… Да ты кричи, он любит, чтобы кричали, меньше будет бить.

Сашка с ужасом слушала.

— Может, аспирину тебе дать?

— Нет — нет, — отказалась Сашка. — Температуры нет, просто слабость.

— Да ничего страшного в том и нет, что стегнет прутиком, и меня хлестал сколько раз… Только ведь я уже старая, меня он не раскладывает на скамье, ему неинтересно смотреть на голую старуху-то. А когда была молодая, такого здесь не было, никто бы ему не позволил такое вытворять… Тайком ко мне в постель лазил, чтоб жена не видела. И рожать мне не позволял… Столько абортов поделала! Жену не хотел волновать, о ней беспокоился… Считался хорошим мужем. Это он сейчас, когда остался один, когда семья распалась, начал девчонок к себе возить. Да сначала никого и не порол, не знаю, с чего это он так разошелся. Теперь никак не может без плеточки… Стареет, видно…

Ночной кошмар продолжался, а эта Люба все так же спокойно говорила о порке.

— Тетя Люба, ты же можешь выйти, тебя же не держат взаперти, позови милицию, я не хочу тут оставаться…

— Господи, да какая же здесь милиция, тут только охранники, они все приказы хозяев дач выполняют, они у них служат. Я же тебе вчера сказала, отсюда никто тебя не выпустит. А станешь слишком уж орать, забьет вовсе… И потом, если я заявлю на него, куда потом денусь? Ему все равно ничего не будет, а меня он выбросит на улицу. Глупая, не бойся, хозяину быстро надоедают девочки, может, через полгода или год уедешь отсюда, еще сама будешь просить оставить, знаю я вас…

Сашка не отвечала.

— Ну, лежи. Сейчас вскипячу чайник и принесу горячего чайку, сразу станет лучше. Это у тебя после дороги, вы же вчера много проехали… Полежи…

Кухарка пошла вниз, по дороге на кухню заглянула в библиотеку. Андреевич и его гости все еще спали, они, как играли, так и заснули в креслах. У Андреевича, точно, была дырка на носке, надо же, вчера ведь не было, а приснилось… Люба хотела закрыть тихонько дверь, но что-то в их позах было неестественное, она постучала легонько в открытую дверь, но никто не шелохнулся. Тогда Люба вошла, специально топая погромче, чтобы Андреевич сам проснулся и не стал ее ругать за то, что разбудила. Никто не просыпался.

— Андреевич, завтрак вам подавать когда?

Он не отвечал. Она потрясла его за плечо. Он начал потихоньку заваливаться набок.

— Господи, горе-то какое!.. — вскрикнула она и кинулась из комнаты. — Что же я наделала, старая дура, погубила людей!

Тем временем, как только Люба вышла из Сашкиной комнаты, девочка вскочила с кровати, откуда и силы взялись, — дверь открыта, можно сбежать, пусть лучше ее собаки порвут. Торопливо оделась, схватила рюкзак и бегом вниз.

На лестнице столкнулась с кухаркой.

— Ой, девочка, что я наделала, хозяин мой помер, угорел, видно, и отец твой с ним, и дядя. Что же со мной будет теперь?

— Умерли?! Все умерли? — Сашка не верила своим ушам. — При чем тут ты?

— Так я же легла спать и не проверила, как они там. Все хотела пойти посмотреть, не закрыл ли он заслонку в трубе раньше времени, да Андреевич не велел заходить. Ой горе, горе. Вот дура-то! То-то мне и приснилась та вьюшка! Ах ты, Господи!

— Они сами угорели, успокойся! Перестань себя ругать, а то еще подумают, что ты специально их поморила. — Сашка успокаивала ее, а сама думала: «Странно, и мне снился тот же сон, неужели такое возможно?»