Тень мечей

Паша Камран

Маймонид нахмурился.

— Я не военный, сеид, но как по мне, то это не очень мудрое решение с их стороны, — признался раввин. — Франкам, конечно же, известно, что истинная цель джихада — Иерусалим. Если наши силы прорвут их оборону, город будет взят. Они должны быть очень уверены в своих силах.

Саладин засмеялся, и от смеха его глаза внезапно помолодели.

— Они не столько уверены, сколько дерзки! — воскликнул он. — Я не сомневаюсь, что эта самоубийственная тактика была разработана самим великим Рено. [11]

11

Рено (Райнольд)

де Шатильон, сеньор Керака (1124?—1187) — французский рыцарь, участник Второго крестового похода. Князь Антиохии в 1151–1160 гг. Начальник крепости Керак (на восточном берегу реки Иордан), одного из главных оплотов крестоносного воинства.

При имени аристократа, который в течение многих лет терроризировал Святую землю, Маймонид напрягся. Рено де Керак был настоящим варваром, кровавые «подвиги» которого смущали даже самых безжалостных франков. Десять лет назад сестре раввина Рахили и ее семье не повезло: на Синае, близ Аскалона, их торговый караван захватили солдаты Рено. В живых осталась лишь ее дочь-подросток Мириам — она убежала и много дней пряталась в пустыне, в пещере, прежде чем ее нашел добрый бедуин, который и помог ей вернуться в Каир.

Мириам никогда не рассказывала о том, как пряталась в пещере и как ей удалось выжить. Убитому горем Маймониду было достаточно и того, что Рахиль и ее муж Иегуда погибли во время разбойничьего налета на караван. Маймонид, пока не увидел Мириам после набега, и не знал, что такое настоящая ненависть. Сверкающие зеленые глаза девочки потухли, она перестала смеяться. В ту же минуту война перестала быть для раввина далеким предметом пересудов. В жизни Маймонида появилась цель — утопить франков в море. И это не пустые слова обычного патриота, благополучно бьющего баклуши на мягкой лежанке, пока другие сражаются вместо него. Интересно, скольких людей привели в армию Саладина такие же причины? Личная месть за зверства, совершенные крестоносцами. Месть Рено де Шатильону за себя самих.

Саладин заметил, что выдержка начинает изменять старику, и успокаивающе коснулся его плеча.

— Я поклялся Аллаху, что явлю франкам милосердие, если он дарует нам сегодня победу, — сказал он. — Но моя клятва не касается Рено.

Маймонид слабо улыбнулся.

— Как служитель Бога, я не могу проповедовать месть, — проговорил старик, хотя в его голосе звучали нотки сожаления, что он не в силах уступить своим низменным порывам.

— Месть предоставь воинам, — заявил Саладин. — Мне хотелось бы думать, что в мире еще остались люди, не запятнанные кровью.

Речь султана была прервана прибытием его брата аль-Адиля. Крупнее, чем Саладин, с копной непослушных волос почти красного цвета и черными как смоль глазами, он был храбр и силен, как и брат, но ему не хватало дипломатического таланта султана. Аль-Адиль вошел в шатер Саладина и смерил Маймонида подозрительным взглядом. Раввин всегда чувствовал себя немного неуютно в присутствии этого гиганта с огненными волосами и пристальным взглядом. Он не знал, почему брат Саладина не может его терпеть. Временами казалось, что причина в том, что Маймонид еврей. Но сыновей Айюба с младых ногтей приучили следовать лучшим обычаям Пророка и уважать народ, которому дано было Писание. Аль-Адиль всегда с почтением относился к другим евреям, но по необъяснимой причине его любезность не распространялась на главного раввина.

Саладин повернулся к брату:

— Есть новости?

Аль-Адиль, взглянув на Маймонида, заколебался, как будто размышляя, стоит ли посвящать старика в обсуждение военных новостей, но потом ответил:

—

В лагере франков тамплиеры строятся в боевой порядок. Наши лучники готовятся к их атаке.

Саладин кивнул.

— Значит, труба Аллаха зовет и нас встретить свою судьбу.

Он вышел из шатра, жестом велев Маймониду следовать за ним, а его хмурый брат замкнул шествие.

Увидев султана, весь лагерь притих. Его появление символизировало начало конца. В течение почти девяноста лет мусульмане вели войну против крестоносцев и проигрывали в этой войне. Они понесли тяжкие потери, вытерпели унижения, из коих самыми страшными стали взятие Иерусалима и осквернение мечети аль-Акса. Междоусобные войны и племенные предрассудки превратили мечту о победе над варварами в мираж — маняще соблазнительный, когда кажется, что вот-вот дотянешься рукой, но по сути своей ускользающий и обманчивый. До сего дня.

Саладину удалось невозможное. После столетия хаоса он объединил враждующие королевства Египта и Сирии. Крестоносцев наконец окружили, загнали в ловушку: с одной стороны — море, с другой — их собственная близорукость, порождающая внутренние распри. И теперь объединенное мусульманское войско направило кинжал в самое сердце королевства крестоносцев. Сражение у Хаттина определит будущее Святой земли и судьбу арабского народа. Солдаты знали, что сегодняшняя победа означает триумф над силами варварства и невежества, которые грозили поглотить цивилизованный мир и отбросить его во тьму безграмотности, все еще царящую в Европе. Если сегодня Саладин потерпит поражение, Дамаск и Каир станут беззащитными перед вторжением крестоносцев, а сам халифат сгинет на задворках истории.

Именно поэтому Саладин и был здесь: лично руководил заключительной битвой. Да, он доверял своим талантливым военачальникам, таким, как египетский полководец Гёкбёри и племянник султана храбрец Таки-ад-дин, но понимал, что в анналах истории исход этого сражения, будет ли он счастливым или неудачным, ляжет целиком и полностью на его плечи. Поэтому, получив весть о том, что франки, измученные жаждой, не успевшие пополнить запасы воды, двигаются к источникам у подножия Хаттина, Саладин покинул безопасный лагерь в Кафр-Сабте, расположенный на полпути между Тиверией и крепостью крестоносцев в Саффурии, чтобы лично командовать войсками в предстоящем сражении.

Приблизившись к передней линии обороны, Саладин с гордостью оглядел свое войско. Готовые к битве конные лучники в шелковых накидках поверх доспехов походили на греческие статуи богини Афины. Полк гордо стоял под алыми и желтыми стягами. Ветер развевал знамена с изображениями роз и птиц.

Султан поднес к глазам подзорную трубу и стал пристально разглядывать горы Хаттина. Затем он скосил глаза и посмотрел через стекло на лагерь крестоносцев. Благодаря дальновидной стратегии Саладина армия франков, сведенная в три полка, была теперь разделена. Передовой полк возглавлял Раймунд Триполийский, который в настоящее время был занят тем, что отражал атаки Таки-ад-дина на пути к Тиверии. Саладин за последние годы неоднократно сталкивался с Раймундом и уважал этого рыцаря. В отличие от большинства своих соотечественников этот дворянин был человеком чести, который отчаянно стремился установить прочный мир между народами. Но Раймунду со всех сторон мешали исполненные ненависти фанатики (такие, как Рено), и сейчас он был вынужден — исключительно из чувства долга — участвовать в этой самоубийственной войне. Саладин как-то признался Маймониду, что он будет глубоко сожалеть, если на поле битвы придется убить Раймунда. Но раввин ни на секунду не сомневался, что султан поступит так, как должно поступить.