Тень рыси

Холт Виктория

Я чувствовала, что отцу нравится такая жизнь. А если бы я была рядом, он стал бы и вовсе счастлив. Конечно, мне надо было быть там. Я бы готовила еду, ухаживала за этими бедолагами, словом, стала бы маленькой мамой их колонии.

Минули месяцы, отец перебрался в другое место, но и там не нашел ничего, кроме горстки золотого песка. Не беда. Он был уверен, что теперь, со своим опытом на новой площадке непременно обнаружит золото.

Что же касается меня, то я по-прежнему оставалась чужой для своих однокашниц. «Чудной Норой Тамасин, чей отец — золотоискатель в Австралии». Это все, что им удалось выпытать

у меня.

Но вот тон письма изменился — отец повстречал Линкса, Рысь.

«Этот Линкс, — самый необычный человек из тех, кого я когда-либо знал. Мы сразу же потянулись друг к другу, я решил объединиться с ним. Он здесь уже тридцать четыре года. Если бы ты увидела его, то поняла, почему все называют этого мужчину Рысью. От его глаз не ускользает ничего. Голубые, но не цвета лазури, как тропическое море. О, нет! Они, как сталь или лед. Я не знаю никого, кто мог бы так подавлять только одним своим взглядом. Он здесь самая знаменитая личность. Его имя Чарльз Херрик. Прежде был заключенным, а сейчас — богач. Он стоит миллионы. Я займусь по-настоящему крупным бизнесом. Больше никакой тяжелой работы. Теперь мои дела пойдут совсем иначе, и это — благодаря Линксу».

На меня письмо произвело большое впечатление. Я даже стала немного ревновать отца к этому Линксу — он так восхищался им.

«Линкс собирается поставить поиски золота на широкую ногу, Нора, и я буду принимать в этом участие. Он опытный человек, знает все, что только можно знать о золоте, и не потерпит неудачу. А кроме того, на него работают сотни людей. Кстати, я рассказывал Линксу о тебе. Он думает, что ты сможешь сюда приехать, но не раньше, чем завершишь образование. Хотя прежде я сам заеду домой».

Я пыталась представить себе этого Линкса. Каторжник! Интересно, за что его осудили? Наверное, что-то политическое. Я почему-то была уверена, что он не вор и не убийца. Мне так хотелось узнать о нем побольше.

Потом перестали приходить письма. Я не сразу встревожилась: опять какие-нибудь наводнения, происшествия или опоздания судов. Ну что ж, значит, придет сразу несколько писем, как не раз уже случалось.

Однако тянулись недели, а писем все не было. Ни одного.

И вот однажды мисс Эмили вызвала меня к себе в кабинет. Это была холодная комната, чья благоговейная тишина нарушалась только тиканьем часов из позолоченной бронзы, стоявших на каминной полке. Мисс Эмили сидела за своим столом. У нее было такое лицо, словно то, что она собиралась сказать, причинит ей большую боль, чем мне. Всем родителям мисс Эмили казалось очень доброй, и они с благодарностью вверяли ей своих детей: уж она-то защитит их от суровой мисс Грейнджер. На самом деле заправляла всем мисс Эмили, лукаво прикрываясь при этом именем своей сестры.

— Вот уже два месяца, — начала она, сцепив пальцы и упершись в меня строгим взглядом, — как мы ничего не знаем о вашем отце.

— Я уверена, письмо от отца в пути. Мисс Эмили кашлянула.

— Что-то очень долго оно идет.

— Наверное, почта задерживается, мисс Эмили.

— Именно так поначалу и сказала мисс Грейнджер. Но счета школы уже три месяца не оплачиваются. Мисс Грейнджер очень переживает, но не может больше ждать. Она не в состоянии и дальше даром кормить, одевать, обучать вас… — Мисс Эмили каждое слово произносила так, видно

ей это стоило огромных усилий.

— Может быть, — сказала я гордо, — мне лучше уйти?

— Куда? Просить милостыню?

Мисс Эмили уже не могла скрыть свое раздражение, но мне было все равно. Я боялась лишь за отца: только что-то очень страшное могло помешать его письмам.

— Как-нибудь обойдусь, — заявила я смело.

— Вы не знаете жизни. Вам ведь только шестнадцать?

— Семнадцать в следующем месяце, мисс Эмили.

— Ладно… Мисс Грейнджер очень великодушна. Она не собирается бросить вас на произвол судьбы. У нее есть предложение. Разумеется, вы вольны и не принять его. Если, конечно, у вас есть выбор.

Мисс Эмили изобразила благостную улыбку и воздела глаза к потолку.

— Вы можете остаться в нашей школе как одна из младших наставниц, это отчасти окупит расходы на ваше содержание.

Так я стала наставницей, но не это мучило меня. Каждый день я твердила себе, что письмо вот-вот придет, и каждую ночь спрашивала, а придет ли оно когда-нибудь вообще?

Теперь я жила в одной комнате, холодной и унылой, вместе с Мэри Фарроу. Эту сироту опекала бабушка, которая умерла, когда Мэри было шестнадцать, оставив ее без гроша. Мисс Грейнджер и к Мэри проявила «великодушие», сделав ее младшей наставницей. Робкая и невзрачная, она уже не надеялась на лучшее будущее, с чем я никогда бы не смирилась.

К нам относились хуже, чем к служанкам. Тем по крайней мере не напоминали постоянно, что своим местом они обязаны милосердию мисс Грейнджер. Мы не только должны были давать уроки младшим школьницам, но и быть их няньками, сами прибирать свою комнату, выполнять любое поручение мисс Эмили или мисс Грейнджер, а уж они-то заботились о том, чтобы их было предостаточно.

Не только хозяйки, слуги, но даже дети и те презирали нас. Мисс Эмили частенько входила в класс именно тогда, когда там стоял самый большой шум, выжидала несколько минут, слащаво улыбалась, а потом делала выговор в присутствии учениц. Их это только подстегивало. Кроткая Мэри особенно страдала. Я же могла и вспылить, а потому маленькие безобразницы все-таки немного опасались меня.

Иногда, подолгу лежа без сна на своей узкой жесткой кровати, я снова и снова повторяла: «Брошенная! Второй раз в жизни. Почему, почему они бросили меня? Ведь должна же быть какая-то причина».

В то утро я читала своему классу. Неожиданно открылась дверь, и появилась одна из учительниц, мисс Грэм. Странно посмотрев на меня, она сказала:

— Вас вызывают в кабинет.

«Письмо! А, может быть, он сам!»— тут же кинулась я к двери.

Мисс Эмили сидела за столом, перед ней лежало письмо.

— Можете присесть, Нора. Я получила письмо. В Австралии были наводнения, которые задержали почту.

Я не отрывала глаз от ее лица.

— Вы должны набраться мужества, моя дорогая, — мягко продолжала она.

Меня кольнуло дурное предчувствие. Должно быть, плохие вести, раз она назвала меня «моя дорогая». Так и есть. Ничего ужаснее и быть не могло.

— Мы ничего не знали о вашем отце по единственной причине — он умер.

Так вот оно что. Я никогда больше не увижу его. Не будет ни богатства, ни путешествий, но главное — не будет его самого — только полное одиночество.