Тень среди лета
Шрифт:
– Спирт выветрился. Можно пить, сколько влезет, и не опьянеть.
– А в чем тогда смысл?
– В приятности. Хотя вкус будет крепковат. Я думал, ты спустишься раньше. Если долго его кипятить, загустеет.
Маати повернулся к андату спиной, взял старый медный черпак и наполнил себе чашу. Когда он отхлебнул, вино оказалось горячим, терпким и действительно приятным.
– Хорошее, – произнес он.
Зашелестела бумага – Бессемянный за его спиной закрыл книгу. Повисло такое долгое молчание, что Маати невольно
– А что бы ты сделал, если бы его нашел?
Маати поджал под себя ноги и подул на вино, а потом ответил:
– Попросил бы прощения.
– Считаешь, ты его заслужил?
– Не знаю. Наверное, нет. Я поступил плохо.
Бессемянный хмыкнул, подался вперед и переплел длинные изящные пальцы.
– Ну еще бы, – произнес он. – Разве просят прощения за что-нибудь хорошее? Но скажи-ка, раз уж мы затронули тему наказания и милосердия, зачем просить того, чего не заслужил?
– Ты говоришь, как Хешай-кво.
– Конечно, а ты уходишь от ответа. Если не нравится вопрос, попробую задать другой. Ты простишь меня? Я знаю, что поступил дурно. Так сделаешь ли ты для меня то, что хочешь получить от другого?
– А ты бы хотел?
– Да, – ответил андат на удивление жалобно. Маати никогда раньше не замечал в нем такого чувства. – Да, я хочу получить прощение.
Маати отпил вина, а после покачал головой.
– Чтобы ты опять принялся за свое? Будь у тебя возможность, ты бы предал все и вся, чтобы ранить Хешая-кво.
– Ты так думаешь?
– Да.
Бессемянный склонил голову, коснувшись волосами рук.
– Наверное, ты прав, – сказал он. – Хорошо, тогда такой вопрос. Ты простил бы Хешаю-кво его недостатки? Как безалаберного учителя, как поэта, который сотворил такое опасно ущербное существо, как я? Верно, он неполноценен во всем, какое качество ни возьми. Разве он заслуживает милосердия?
– Может быть, – ответил Маати. – Он не хотел того, что случилось.
– А, значит, раз я действовал преднамеренно, то он виноват меньше?
– Да.
– Выходит, ты забыл, что мы друг для друга – я и он. Но довольно об этом. Если бы твой любезный грузчик – кстати, ты назвал его Ота-кво, надо быть осторожнее – так вот, если бы твой Ота-кво сделал бы что-нибудь дурное, совершил или помог совершить преступление, ты спустил бы это ему с рук?
– Ты знаешь… откуда?
– Я знаю об этом уже много недель. Пусть это тебя не тревожит. Я никому не рассказывал. Отвечай на вопрос: ты бы упрекнул его в грехах так же, как упрекаешь меня?
– Нет, вряд ли. Кто тебе сказал, что Ота…
Бессемянный откинулся в кресле и принял позу победоносности.
– А какая между нами – грузчиком и андатом – разница, если ты отметаешь его грехи и
Маати улыбнулся.
– Ты – не он.
– И его ты любишь, – добавил андат.
Маати ответил жестом утверждения.
– А любовь важнее справедливости, – закончил Бессемянный.
– Иногда – так.
Андат улыбнулся и кивнул.
– Какая жуткая мысль, – проговорил он. – Что любовь идет рука об руку с несправедливостью.
Маати пожал плечами. Андат в ответ снова взял коричневую книгу и принялся шуршать рукописными страницами, словно что-то искал. Маати зажмурился и вдохнул пары вина. Ему стало так спокойно, словно сон – настоящий сон – был уже недалеко. Он медленно покачивался в кресле, невольно попадая в ритм с сердцебиением. Но смутное ощущение тревоги разбудило его, и он, не открывая глаз, произнес:
– Не говори никому об Оте-кво. Если его семья узнает…
– Не узнает, – сказал андат. – По крайней мере, не от меня.
– Я тебе не верю.
– На этот раз можешь поверить. Хешай ведь старался быть хорошим учителем. Ты это знаешь? Несмотря на все те гадости, которые мы позволяли себе в своей междоусобице, ты был принят в наш дом, и…
Андат вдруг осекся. Маати открыл глаза. Бессемянный не смотрел ни на него, ни в книгу. Его взгляд был устремлен на юг, как будто что-то по ту сторону стен, деревьев и расстояний приковало его и не отпускало. Маати невольно проследил за ним, но, кроме стен, ничего не увидел. Когда андат обернулся, его лицо светилось восторгом.
– Что случилось? – спросил Маати, леденея от дурного предчувствия.
– Ота-кво, – сказал Бессемянный. – Он тебя простил.
Горела единственная свеча, отмеряя ночные часы. На кушетке, где Ота его и оставил, спал поэт. Его лицо в тусклом свете казалось выцветшим. Он спал с разинутым ртом, дыша глубоко и ровно. Мадж опустилась рядом с ним на колени, всмотрелась. Ота закрыл дверь.
– Он это, – глухо сказала Мадж. – Тот, что поступай так со мной. С моим ребенком.
Ота вышел вперед, стараясь не греметь бутылками на полу и двигаться бесшумно, чтобы не разбудить спящего.
– Да, это он.
Мадж молча вытащила из рукава нож – кинжал с длинным, с ладонь, лезвием, но уже пальца. Ота тронул ее за руку и покачал головой.
– Нет, – сказал он. – Надо тихо.
– А как тогда?
Ота пошарил в рукаве и достал шнур. Он был совсем тонкий, сплетенный из бамбукового волокна, зато такой крепкий, что выдержал бы вес Оты и не лопнул. Концы шнура заканчивались деревянными ручками, чтобы он не врезался в пальцы, если его затянуть. Оружие подлеца. Ота смотрел на свои руки, как на чужие. Тяжесть в животе разлилась, заполнила его изнутри, выплеснулась в мир и оторвала от всего сущего. Он был словно кукла, которую дергали за невидимые нити.