Тень в воде
Шрифт:
— Справитесь тут одни?
— Спасибо тебе, спасибо большое. — Генри снова потянулся за бумажником и не сдавался, пока не всучил Микке деньги за бензин. И вообще-то был прав: машина — дорогое удовольствие.
— Приходи в гости, — сказала Мэрта, крепко обняв Микке.
— Мы, может, как-нибудь доковыляем до домика, если будет погода, — добавил Генри. — Порой так соскучишься по саду, сил нет. Но ты не волнуйся, мы закажем соцтакси.
Кот мяукнул, потершись о ноги хозяина.
— А тебе, Лис, придется остаться дома.
Микке не совсем понимал, как они
— Всего хорошего, — сказал он и вышел во двор. Они махали ему, стоя у окна. Взяв кота на руки, они помахали и его лапой.
Микке стал ежедневно наведываться в домик стариков, и вскоре это вошло в привычку. Он сгребал листья в кучи, устроил даже что-то вроде компостной ямы, куда скидывал гниющую листву. Встречая соседей, едва здоровался — заводить знакомства Микке не собирался. Хотя соседке слева приспичило пожать руку и представиться. Она была старой, но моложе Мэрты и Генри.
— Меня зовут Инее Молин. А тебя?
— Майкл, — нехотя ответил Микке, невольно произнеся английский вариант имени.
— Майкл? — повторила соседка.
— Да.
— Ты родственник Мэрты и Генри? — спросила она, приблизив свое лицо, словно изучая и оценивая Микке. Глаза, слезящиеся и красные, как будто неплотно прилегали к глазницам. На голове коричневый берет, весь в пятнах.
— Двоюродный племянник, — ляпнул Микке наугад.
— Да, своих детей у них, кажется, нет, — не сдавалась старуха.
— Нет. — Микке демонстративно взял грабли.
К счастью, старуха заглядывала нечасто. Осень становилась все дождливее. В домике было сыро и холодно, но под кроватью нашелся обогреватель — позеленевшее от времени ископаемое с электрической спиралью. Заискрив при включении, чудовище наполнило воздух запахом сгоревшей пыли. Усевшись достаточно близко к нему можно было даже согреться.
Иногда Микке брал в руки ружье, примериваясь к нему. Весило оно больше, чем можно было подумать. Ствол леденил руки. Микке вскидывал ружье на плечо, делая вид, что нажимает на курок.
Он брал с собой блокнот и карандаши, любил сидеть там и рисовать. Ничего особенного, совершенно ничего. Но рисунки его возбуждали, — значит, в них был хоть какой-то смысл.
Он рисовал женщин, обнаженных, связанных. Ноги задраны вверх, раздвинуты в стороны, схвачены петлями. Он рисовал груди, растекающиеся круглыми блинами. Он думал о Карле Фэй Тукер и об иголках, которые медленно пронзали ее кожу.
Пару раз он скатался в Хэссельбю, но прятаться в кустах становилось все сложнее. Иногда он видел ту женщину: она тоже сгребала листву вместе со своим новым мужчиной. Тем, который занял место Натана. Курятник у дерева пустовал. Наверное, птичка сдохла или умотала в теплые края.
Дома царила мрачная атмосфера. Нетта снова впала в депрессию и ныла дни напролет. Что у нее там, климакс? Микке пытался держаться подальше от дома, когда мать была там, но спать-то он все-таки приходил: пока еще не докатился до того, чтобы ночевать в домике. Да и Нетта не оставила бы его в покое, начала бы приставать и выведывать, где он шляется
Микке часто сидел за большим столом и планировал будущее. Или ежился у обогревателя, надев теплый темно-серый свитер, подаренный Неттой много лет назад, когда она все время что-то вязала.
Там, в тишине опустевшего садика, в голове Микке стала зреть идея. Потрясающая мысль, от которой по всему телу бежали мурашки. Он, Микаэль Гендсер, двадцати двух лет от роду, должен продолжить дело своего отца. У него впереди годы и годы, а отец успел лишь начать свой проект. Микке вдохнет новую жизнь в нарушенный трагическими обстоятельствами план. «Чип Трипс». Продолжить дело — его долг перед отцом. Это вопрос чести.
Был и еще один момент, связанный с честью отца. Та женщина в Хэссельбю. Она предала Натана дважды. И за это должна быть наказана.
Глава 6
Бесцельно колеся по улочкам Окесхова и Блакеберга, он постепенно приближался к Хэссельбю. Виски почти выветрился. Конечно, если вдруг остановит полиция и заставит дунуть в трубочку, то наказания не избежать. Но это его почему-то совсем не волновало. Вибрирующий гул машины успокаивал и расслаблял, словно он покачивался в воде лесного озера.
На дороге он был один, но не только он бодрствовал в этот час. Йилл работала в своей башне. Он так и видел ее: широкая спина, склонившаяся над экраном радара, руки на клавиатуре. Он почувствовал чисто физическое желание прикоснуться к ней, потрогать кожу, запустить пальцы в волосы, погладить мочки ушей — у нее милые уши, маленькие, красивой формы, это он заметил. Ее суховатый юмор, ее терпение, ее внимание и забота о нем.
Шесть лет отсутствия.
Но я не бросал тебя, это ты меня бросила.
Он миновал кладбище, где покоились родители Берит. Вспомнил, что отца в шутку называли Огуречным Королем. У него было имя в фермерских кругах и даже несколько дипломов, которые Берит после его смерти повесила на стены в домике на Вэтё.
Много лет назад Тор придумал называть будущую жену Огуревочкой. В прошлой жизни, когда ласковые прозвища рождались сами. От одной этой мысли в груди что-то сжалось.
Тор медленно ехал мимо вилл и типовых коттеджей с погасшими окнами. Везде темень. Люди спали, набираясь сил перед новым рабочим днем. Честные, порядочные люди, которые ходят на работу, верные своему долгу.
Когда он последний раз был у врача, тот основательно его проработал: говорил о страховых ресурсах, и каких-то комиссиях, и справках о состоянии здоровья. Густав Ведерёд был другом семьи, настоящим семейным доктором, как в прежние времена, а не каким-то загнанным участковым, который работает в поликлинике несколько месяцев, а потом мчится дальше, к карьерным вершинам. Доктор Густав, как они его называли, был терапевтом общей практики и лечил обоих мальчиков, когда тех одолевала очередная детская хворь. Но в этот раз он сдвинул очки на лоб и проговорил высоким, гнусавым голосом: