Тень
Шрифт:
— Он назвался вашим мужем.
— Это почти так и есть.
— Он назвался Малышевым Павлом Петровичем!
В глазах вспыхнули искорки гнева:
— Да, мы так договорились. Так проще.
— Он показал удостоверение Малышева!
— Муж оставил его случайно.
— Там фотография вашего... друга.
— Нет. Там фотография Павла. Они, правда, несколько похожи, да и фотокарточка старая. А потом борода...
— Вы можете отдать мне это удостоверение?
Малышева вошла в комнату, порылась в столе и, минуту спустя, вышла обратно.
—
— Какую записку вы читали?
В глазах Малышевой — снова искорки. Смех.
— Вас и это интересует? Пожалуйста!
Она вынесла листок. На нем было написано: «Уехал домой».
— Куда это — домой? Вы, конечно, не скажете?
— Конечно, нет. У него и так много неприятностей.
— Ну, хорошо. Боюсь только, что наша встреча не последняя. Я должен взглянуть на бумаги.
— Какие бумаги?
— Вон те, — он указал на стол и машинку.
— Ах те, ну пожалуйста!
Листы бумаги были покрыты чисто научным текстом, перемежавшимся формулами. По геологии, как понял Кологривов.
— Что это? Он тоже геолог?
— Тоже. Пишет книгу.
— Прошу вас никуда не уезжать. — Он встал.
— Ого! Это почти арест?! А санкция у вас есть?
— Нет. Санкции у меня нет. Но я ее возьму.
— Не сомневаюсь! Надеюсь, вы разрешите мне вернуться в Ленинград? Здесь мне делать больше нечего.
— Да, пожалуйста. Только будьте дома.
— О, непременно! Буду сидеть и ждать вашего визита.
Малышева грубила напропалую. Сам он, чувствуя, что снова оставлен в дураках, едва сдерживал злость и автобусную реакцию выпалить ответную грубость.
— Проводите меня, пожалуйста, отоприте ворота.
Понасенко встретился по дороге. Старшина с кончиков ботинок до околыша фуражки был покрыт ровным слоем белесой пыли. Спрыгнув с успокоенно зафыркавшего «мустанга», доложил:
— Не успел. Всего на пару минут и опоздал. Уехал «писатель», кассир опознала — билет до Ленинграда взял.
Кологривов махнул рукой.
Эксперт-криминалист Пермской НИЛСЭ Усанин Ю. И. произвел экспертизу пистолетной гильзы. Перед экспертизой были поставлены вопросы: 1. К какому образцу патронов относится данная гильза? 2. В каком оружии она могла быть использована для стрельбы? 3. Из оружия какого вида, системы, образца выброшена эта гильза? 4. Не выброшена ли гильза из оружия большего калибра? 5. Когда был произведен выстрел?
Экспертиза показала, что предъявленная гильза относится к боеприпасам, применяемым в пистолете системы Макарова. Следов применения гильзы в пистолете другой системы нет. Выстрел был произведен из штатного оружия. Химическое исследование порохового нагара гильзы позволяет судить, что выстрел произведен примерно за 30-35 суток до момента представления ее на экспертизу. Гильза имеет четко выраженные характерные индивидуальные особенности, образовавшиеся в результате
17. 07. 74
8. Никитин Евгений Александрович. 18 июля 1974 г.
Наконец-то впереди что-то забрезжило!
Шестой день жил он в поселке. Утром из маленькой, над гаражом пристроенной гостиницы — в столовую на завтрак в компании заспанных лейтенантов и прапорщиков, потом — в «контору», где усаживался за выделенный ему стол в комнате с обитой железом дверью и до одури листал толстые и тонкие папки, вмещавшие в себя основные события изломанных жизней обитателей этих мест. После обеда, офицерское общество которого разнообразили молодые и не очень молодые женщины, работавшие по найму на различных канцелярских должностях, — снова стол и папки, папки, папки... Их он просмотрел уже сотни.
За папками следовали встречи с некоторыми выделенными им персонажами тех поучительных жизнеописаний. Беседы были разные, как разными были сами приводимые к нему люди: угрюмые и заискивающие, ожесточенные и испуганные. Общим у них была лишь черная или выстиранная до серости одинакового кроя одежда. Они либо молчали, либо, наоборот, говорили слишком много, изливали душу или ловчили, с показным трагизмом расписывая полную свою невиновность; просили — кто закурить, а кто и похлопотать перед начальством, иные, наоборот, предлагали — от аляповатых плексигласовых браслетов и наборных ручек до туманных обещаний взяток.
Были, правда, и другие, как принято здесь говорить, просто случайно оступившиеся, оказавшиеся тут по служебному нерадению или должностной халатности и не скатившиеся до серого уровня уголовщины. Но и они при всем искреннем желании помочь не могли пролить свет на интересующие капитана детали местного периода жизни Боева. Работа не была совсем безрезультатна — блокнот его полнился все новыми именами, фамилиями и кличками, но на проверку их весь отдел вполне мог бы ухлопать полгода работы, причем без какой-либо гарантии, что работа эта не окажется мартышкиным трудом.
Знали, помнили Боева многие. Мужиком он был легким, шестерил за окурок сигареты, глоток чифиря или даже за так, за одобрительный кивок пахана; обиды сносил молча, никогда не высовывался, неприятностей никому не доставлял. Рассказы его о купеческом золоте тоже помнились, их травили как анекдоты, но всерьез к ним, как и к самому Боеву, здесь никто не относился; мало ли чудесных, как сказка, или леденящих душу ужасом историй хранил лагерный фольклор с тех еще пор, как задавали здесь тон инфантильные в жизни своей бросовой, сентиментально-жестокие воры, домушники и налетчики.