Тени леса

Войцек Виктория

Подумать только, какие нежные. Ужели неприятно? Как про девку мертвую говорю, так им интересно, а чуть ругнусь, сразу нос воротят.

Кто-то еще не знает значения этого слова? Уберите детишек, если такие все еще слушают меня. Сур есть человек, который предпочитает скотину живой женщине. Занятно, что валюта наша зовется «су». Чуть ошибешься, и человек, вместо того чтобы заплатить, заедет тебе по морде.

— Может, поясните хоть немного? — подает голос Дио. Он беззастенчиво водит пальцем по узорам на

теле Сатори, пытается продавить когтем тонкую кожу, понять, из чего состоят чёрно-золотые линии.

— Она Вещающая.

— Вещающая… что?

— Я не верю, что можно быть настолько тупым!

Судя по недовольному урчанию, Торре оскорблен. Но, пока я не кидаюсь на него с кулаками, делать с этим он ничего не будет.

Я понимаю, что он — пещерный, что их обычаи значительно отличаются от наших. Но он живет среди людей — а не среди тех, кто их ест, — не первую Эс’алавар и, как мне всегда казалось, должен знать хоть что-то. Вещающие всегда — «Чьи?», всегда — «Кому принадлежат?». Но никогда — «Что?».

— Это Инимсэт, Нить Жизни. — Поворачиваюсь лишь для того, чтобы спросить у Сатори: — я права?

А она только губы поджимает. Не хочет отвечать. Вместо нее кивает Гарольд.

Мы стоим посреди чужого дома, на полу которого, кроме нашего верного товарища, лежит мертвая девка, и тело ее вновь облепляют синие бабочки. Эти крылатые твари садятся даже на веки, почти касаются неба своими цепкими лапками. Но наше внимание отдано голой Сатори. И вовсе не потому, что она голая.

— Все равно непонятно. — Торре мотает головой.

— Редко рождаются люди под знаком Инимсэт. И всегда — Вещающие. Иных-то и нет, ага. Все с хранителем слишком тесно повязаны. Такие редко доживают до сорока Половин. — Выдыхаю, закрываю глаза, но спокойнее почему-то не становится. Наверное, стоит выругаться вновь. — Погибают молодыми. Как Сатори, ага. Или еще раньше. Понимаешь, в чём дело: они — как сосуд с жизненной энергией. Осушишь такой — враз помолодеешь, и раны затянутся. Только надобно, чтобы тело не страдало ни от чего, повреждений не имело. Помрет иначе.

— Допустим. Но при чём тут это и любовь Гарольда к скотине?

— То есть ты знаешь, что такое «сур», зато про Вещающих слышишь Впервые? — Скалю зубы и всё-таки продолжаю: — Это просто ругательство. Не воспринимай буквально. Как видишь, Гарольд взял девочку с нами на случай, если кто откинется или серьезно пострадает. Забавно, правда? Чудовище тут как бы я. Я сквернословлю, пью и подвергаю опасности чужие жизни. И жую листья типпи, ага. Я помру рано, оставив о себе не самые приятные воспоминания. Но я хотя бы не стараюсь выглядеть лучше, чем есть. Дерьмо, даже усыпанное цветами, все равно дерьмом и останется.

Когда я подхожу, Гарольд молчит. Молчит, и когда снимаю с него подбитый коротким мехом плащ. Видать, для Лиата я — эдакая забавная диковинка, которая, в случае чего, может

очень больно укусить. Он не боится, ага. Ему просто хочется понаблюдать, что я буду делать дальше.

Интересно, в его глазах я настолько же безмозглая, насколько и Дио?

— Думаешь, было бы лучше оставить ее в деревне и дать помереть там? — наконец спрашивает Гарольд и поднимает ворот черной рубахи, расшитый серебряной нитью. — Вещающим Инимсэт важно исполнить свое предназначение.

— Давай ты заткнешься. Даже без оружия я смогу переломать тебе пальцы. И Крушения не помогут. — Хлопаю по кинжалу на поясе, лишний раз напоминая, что лучше со мной не шутить. Ни сейчас, ни потом.

Кутаю в плащ тощую рыжую девочку так, что торчать остается только голова. Сатори не сопротивляется; кажется, она старается даже не дышать, когда я рядом. Это вызывает легкую усмешку. Маленькая дурочка, сейчас ты боишься точно не того человека.

— Спасибо, — шепчет она, и по телу проходит мелкая дрожь.

— Ты мне все еще не нравишься. — Убираю свалявшиеся пряди с лица. — Но ему до тебя я добраться не дам, поняла?

Кивает, хотя создается ощущение, что голова от усталости просто клонится вниз. Отвожу Сатори к кровати, усаживаю на жесткую поверхность. И смешно, и тошно от того, как вожусь с этим нелепым созданием. Конечно, иногда она высказывает свое мнение, даже если оно отлично от мнения остальных, иногда подает голос. Но достаточно слегка надавить, и Сатори вновь слушается всего, что ни скажи.

— Дио, поищи в сундуках хоть какие тряпки. Нужно ее во что-то обрядить. Не вести же голой по улице.

— Будет сделано, красотка.

Высокая фигура в свободных одеждах появляется по правую руку от меня, хватает за запястье, и вот я чувствую прикосновение горячего языка к костяшкам. Не объясняю, что обычно люди прижимаются лбом к тыльной стороне ладони, реже — губами к идущим под кожей тонким линиям вен.

Торре понимает язык грубой силы, как и все пещерные. Торре слушает тех, кто умеет себя правильно поставить. Именно поэтому он прислушивается исключительно ко мне и к Гарольду, считая нас хоть как-то равными себе. Потому-то я и обращаюсь к нему с просьбами, понимая: мне не откажет. Кому угодно, но не мне. К тому же здоровяк весьма неравнодушен к игре на тимбасе и поглаживаниям за ухом. Последнее было обнаружено случайно. Не спрашивайте. Просто не спрашивайте. Для меня это лишь способ расположить к себе Дио. Не более.

— Гарольд…

Он по-прежнему раздражает меня не сильнее Сатори. Да, вся эта ситуация почему-то задела меня, как задела и причастность к ней Лиата, но он продолжает показывать себя с лучшей стороны. Просто молча наблюдает, не пытаясь доказать свою правоту. Заканчиваю:

— Ты все еще сур. Но постарайся сделать хоть что-то. Займись, — киваю на лежащее на полу тело, по которому ползают крылатые твари, — девочкой.

— И что мне с ней сделать?

— Не знаю. Заставь танцевать. Придумай что-нибудь!