Шрифт:
«Честно. Искренне. Наизнанку».
Для Дольки Апельсина
Дорогой читатель.
Я не скажу тебе ничего нового. Не подскажу, как избавиться от боли, не пожму руку и не совру, что станет легче. Мы с тобой никогда друг друга не увидим, и ты не услышишь мой голос.
В какой-то момент у меня возникло мерзкое чувство, что все не так. И я сел писать. Это моя реабилитация, которая в твоей жизни не сыграет роли, но ты можешь попробовать прочувствовать эмоции другого человека
что нам есть дело до остальных. Попробуй. Вдруг получится.
День пятьдесят седьмой
Кирилл никогда не любил родной город. Он мечтал сбежать в столицу лет с тринадцати, и, когда развелись его родители, недолго думая, собрал вещи и последовал за мамой и ее новым мужем в Москву.
Оставить позади привычное оказалось достаточно просто. Наверное, оставлять прошлое в прошлом, и правда, легко, когда тебе мало лет. Время течет иначе. О приоритетах еще не задумываешься. Намереваешься брать то, что хочешь, и не понимаешь, что иногда то, что хочешь – самое страшное проклятье. Из-за проклятий в молодости тоже не паришься. Эта жизнь такая длинная, все успеется и разрешится.
Кир окончил школу, поступил в престижный вуз, научился сочетать обувь с рубашками и привил себе любовь к чистой одежде.
На втором курсе ему предложили пройти стажировку в издательстве отчима. На третьем он уже зарабатывал достаточно, чтобы не захаживать к мамочке с денежными вопросами. В нашей жизни мало кто может похвастаться самостоятельностью в двадцать три года, но он мог, что ему нехило льстило. Поэтому иногда он вел себя как высокомерный ублюдок. Почти всегда как закостенелый эгоист.
Время в столице несется торопливо, сбивает с ног, так что он не понимал, когда прозябать в свое удовольствие, но спустя пару лет привык к сумасшедшему ритму, а точнее научился притворяться, что бесконечный ряд проблем, решений, девушек, усталости – норма. Баловень судьбы – определение посредственное, но люди любили так о нем говорить. Даже его мама, пропустив парочку глотков домашнего вина, такого же приторно-сладкого, как и любая материнская любовь, покачивала головой и признавала, что сынок у нее получился беспечный, но удачливый.
Видеть его на вокзале родного городка было крайне непривычно. Он не навещал отца, не любил ворошить бессмысленные обломки разрушенного и ныне неактуального прошлого. С папой они раз в месяц общались по телефону, и ему, по всей видимости, этого хватало с лихвой. Более того, чем старше он становился, тем короче становились разговоры. Отчим, конечно, не заменил ему родителя, но некоторую пустоту в сознании заполнил, так что однажды Кир забыл, что где-то в пятистах километрах от шумной столицы у него имелся родственник.
Парень зажал в зубах сигарету и закинул на плечо полупустой рюкзак. Он последовал за болтающей толпой к выходу, а затем вызвал такси и весь путь до дома смотрел в открытое окно, лениво выдыхая плотные шары дыма, которые подхватывал и уносил ветер. Пепел сыпался на джинсы и пластмассовый подлокотник. Кир не обращал внимания. Все его мысли занимала грядущая встреча с отцом. Еще он надеялся хорошенько отдохнуть. Отключить связь с внешним миром и на пару суток впасть в летаргический сон – умереть для всех. Даже для себя.
– Дом по правой стороне или по левой? – Неожиданно
– По левой.
– Ближе к озеру?
– Я скажу, когда сворачивать.
– Отлично.
«Отлично», – подумал парень и смахнул со лба волосы. В салоне было так мало места, что колени едва не ударяли ему в грудь. Чехлы сиденья давно стерлись, выцвели, окно с его стороны не закрывалось, потому что ручка висела на каких-то нитках. Интересная у этого мужика жизнь, раз все его устраивает, и язык не ломается при слове «отлично». Впрочем, без разницы. Кир расплатился, вышел из такси и закурил еще одну сигарету, уставившись на металлическую дверь, кирпичные стены, квадратные окна с коваными решетками и развесистый тополь. Отец жил в коттедже, который делили две семьи. Справа стоял шикарный внедорожник, слева – поржавевший, вишневый седан, и, несмотря на то, что папа работал практикующим хирургом в областной поликлинике, ему принадлежала именно старая развалюха. Он разъезжал на ней уже почти восемь лет, и, видимо, его ничуть не смущала ободранная краска, изъеденная временем.
Парень посмотрел на часы. Около десяти вечера. Самое время свалиться в постель и как следует выспаться. Он затушил ногой окурок, прошел к входной двери и нажал на звонок. Невольно поглядел на детскую площадку, где до сих пор носились беспризорные дети, и вспомнил, как сам раскачивался на веревках и бегал за гаражи, пока мама выкрикивала его имя с балкона.
Дверь открылась с кряхтящим скрипом, и перед Кириллом появился Альберт Бродский.
Мужчина вцепился пальцами в позолоченную ручку, вскинул брови и уставился на сына таким изумленным взглядом, будто под конец весны все улицы замело грязным снегом. В его красивых глазах пронеслось что-то близкое, знакомое. У парня даже горло запершило. Отец наверняка собирался что-то сказать, но рот у него то открывался, то закрывался, как поломанный механизм, и он продолжал молча пялиться на гостя, ничего не понимая.
– Я не вовремя?
– Ты? – Альберт надрывно усмехнулся. – Ерунду не говори!
– Я пройду?
Кир не дождался разрешения. Переступил порог и прошел в узкий коридор, такой же темный и длинный, каким он его запомнил. Папа тоже почти не изменился. Его белым футболкам, пожелтевшим от времени, и твидовым, дешевым штанам, кажется, не было счету. Правда, темно-русые волосы покрылись седыми полосками. Да и морщин на круглом, добром лице помножилось. На цепочке висели очки с узкими, прямоугольными стеклышками. Он любил в них читать заумные книжки. По правде говоря, на отца Кирилл не был похож, пошел в маму с ее острым лицом, соколиным носом и широкими плечами, которые у девчонки смотрелись достаточно нелепо. Но стоило ему напялить очки, – чем в школе он занимался ежедневно, – и сходство поражало даже знакомых.
Альберт закрыл дверь и, стесняясь, спрятал в карманы гигантские ладони. В детстве Киру казалось, что этими ладонями можно раздавить человеческий череп, и он не сомневался, что именно этим его папа и занимался на работе, ведь на балконе, оборудованным под его личный кабинет, вечно валялись книги с жуткими картинками внутренних органов.
– Какими судьбами? – Вдохновленно воскликнул мужчина и вытащил руки из карманов, но лишь за тем, чтобы сложить их на груди. – С мамой все хорошо?
– Ага.