Теория катастрофы
Шрифт:
Попутчик оказался сущим кладом. Родители много времени проводили в рубке, работая свою непонятную работу, а Никки и Робби в кают-компании пели песни, рисовали и резались в задумчики. Новый приятель знал массу удивительного и совсем не робел целый день играть с маленькой девочкой.
Отсчитались две недели полёта, поскучневшие к концу.
После завтрака отец пристегнул Никки к креслу и строгим голосом велел нухотьнемногопосидетьспокойно.
И отправился на капитанский мостик.
Девочка долго хихикала — папа совсем
Никки не успела дорисовать давно задуманный домик с башней и балконом, как внезапно погас свет и она очутилась в душной тяжёлой тьме. Никки крепилась и ждала родителей, но когда корабль на что-то налетел, заскрежетал и стал разваливаться, она не выдержала и завизжала изо всех сил.
Пронзительный древний призыв о помощи остался без ответа.
Мрак, душивший Никки, рассвирепел и хлестнул наотмашь свинцовой рукой. Тело девочки было пристёгнуто к креслу, но голова жестоко дёрнулась, шея хрустнула — и сознание с облегчением покинуло маленький и перепуганный до смерти мозг.
Следующее воспоминание было таким: Никки лежит на металлическом столе, без одежды, и её глаза слепит яркая лампа. Сверху нависает страшная пучеглазая морда и машет клешнёй с мокро-красным скальпелем. Закричать почему-то не получается.
Первые недели после катастрофы прерывистым стробоскопом запечатлелись в памяти:
…ледяной окровавленный стол под обжигающей синей лампой…
…клешни куда-то несут Никки, её руки и ноги болтаются, будто тряпичные…
…она лежит на кровати, в нос тянутся противные пластиковые трубки…
…ночь, шея горит невыносимым огнём, но мамы рядом нет, а ведь раньше она всегда приходила, когда маленькой Николетте было больно.
Боль была не прерывистой, а постоянной.
Одна сцена помнится лучше всех — слишком часто она повторялась: твёрдые клешни корабельного робота цепляют Никки под мышки и пытаются поставить на пушистый коврик, постеленный на полу.
Но ноги не держат девочку и легко подгибаются.
Десятки, сотни попыток нечеловеческого упорства — тело пытается опереться на белые вялые палочки, но они безвольно складываются, нечувствительно сминаются под напором пола. Даже смешно было вначале.
Помог верный друг — Робби. Никки смогла двигаться лишь после того, как кибер подключился к её повреждённому позвоночнику и стал передавать сигналы мозга к рукам и ногам — иначе они отказывались слушаться, сволочи. С Робби и дышать стало легче.
Он бесконечно терпеливо отвечал на бесчисленный вопрос «Когда придут мама с папой?» и учил её ходить, как беспомощного младенца, и подбадривал, как взрослого человека. Ноги не слушались, шея горела, мамы не было — одиночество девочке совсем-совсем не нравилось. Но ни плач, ни истерики не помогали — жить приходилось не так, как хотелось, а так, как получалось.
Наконец, девочка научилась доносить еду до рта и ковылять на собственных ногах.
Первым
Плакала и барабанила в дверь, пока не иссякли слабые силы и слёзы.
И потом она часто приходила к люку командирского отсека и стучала в него, но всё тише, всё безнадёжней. Родители не выходили из-за тяжёлой металлической плиты, такой искорёженной и выгнутой, что девочка бесповоротно поняла: мама и папа больше никогда не смогут покинуть капитанский мостик своего корабля.
Робби объяснял много раз:
— Из-за отказа электроники фрегат не закончил орбитальный манёвр и разбился.
Непрочная полустеклянная рубка была раздавлена острой скалой, но остальной корпус корабля почти не пострадал, зарывшись в пыльный грунт небольшого тёмно-серого астероида.
На штурманских картах он значился под номером 4654. Пятикилометровая планетка владела двумя лунами, и они быстро бегали по звёздному небу, развлекая Никки как могли — то качаясь лодочками, то играя в круглый мяч.
Этот космический пейзаж окружил Никкино детство. А Робби стал единственным собеседником и наставником девочки.
Множество трудных приключений прожила Никки на астероиде, постепенно превратившись в длинноногого подростка, поневоле знающего и умеющего гораздо больше сверстников. Робби составил ей диету выживания из скудных корабельных запасов. Девочке даже пришлось привыкнуть к марсианскому кьянти, найденному в грузовом трюме.
Астероидный робинзон, она называла себя астровитянкой. От долгой жизни в космосе её волосы стали прозрачными, как стекло.
— Никки, у нас кончается продовольствие, — сказал как-то Робби. — Тебе нужно восстановить теплицу. Иначе ты умрёшь от голода, и мне одному будет ужасно скучно.
Теплица зияла разбитыми стёклами и мёртвыми ящиками с высохшей почвой.
Пришлось заделывать дыры, восстанавливать отопление и атмосферу.
Замороженная икра из аварийного набора зашевелилась, пробилась быстрыми стрелками мальков. Помидорные листки весело тащили друг друга за зелёные волосы — на волю из тесных семян.
Ночью Робби разбудил едва заснувшую и измученную Никки:
— Метеоритный дождь! Оранжерея гибнет!
Никки не повезло — астероид попал в центр метеорного потока, остатка разбитой каменной космической глыбы или испарившейся кометы. По астрономическим меркам, дождь был несильным, но плотным.
Возле люка, ведущего в оранжерею, Робби крикнул:
— Там половина атмосферного давления! Форель надо спасать в первую очередь, а семена у нас ещё есть.
Надевать скафандр было некогда — мальки могли погибнуть в любую минуту. Люк открылся, и девочка прыгнула в холодную красноватую тьму оранжереи. Уши сразу заложило. Никки с трудом, в свете аварийной лампы, нашла пятилитровую кювету с мальками. Свист воздуха, высасываемого стеклянными ртами пробоин, действовал на нервы.