Терпение
Шрифт:
– Спасибо тебе.… Не надо ничего… - Юля закрыла лицо руками. – Пока ничего…
***
Любка тоже сильно переживала смерть брата. Она впервые так близко увидела все, что связано со смертью, с похоронами. Никогда раньше даже и мысли о смерти не было у нее в голове, но теперь она чувствовала, что прежней беспечности уже не будет, все теперь будет по-другому – и дома, и за порогом. Какая-то смутная тревога постепенно уступила место тихой скорби, причем не столько по Андрею, сколько по себе. Как
Роська стал часто приезжать на выходные в деревню, но с Любкой поговорить никак не получалось. Казалось, она избегала его. Отчасти это так и было. На выходные она старалась уйти к Юльке, или наоборот просилась работать в магазине не в свою смену, одним словом она знала, что с Роськой нужно поговорить, но почему-то его боялась.
Но Роська подкараулил ее в магазине перед закрытием, когда там уже никого не было.
– Любка, ты чего, бегаешь от меня, что ли? – прямо спросил он.
Любка исподлобья посмотрела на него и пожала плечами.
– Ну ладно тебе… Чего ты, в самом деле? Надо уж как-то нам с тобой разруливать… Что мы устроили детский сад?
– Какой еще детский сад? – хмуро спросила Любка.
– Штаны на лямках! – усмехнулся Роська. – Любит – не любит… Заморочила ты мне голову. Давай уже, бросай такое дело. Проехали уже давно, что там у кого и с кем было… Будем заново все начинать…
– Чего начинать-то?
– Ну как чего… Любовь…
Любка молча покачала головой, взяла замок и направилась к двери. Роська продолжал стоять у прилавка.
– Чего встал? Мне закрывать надо! – резко проговорила Любка.
Они вышли, Любка закрыла магазин и молча, не взглянув даже на Роську, пошла к дому.
– Стой! – крикнул он.
Любка повиновалась. Роська подошел к ней и взял за руку. Любка смотрела под ноги, ждала, что он скажет.
– Чего ты Любк.… Зачем ты так?
Любка подняла голову, посмотрела ему в глаза. Потом перевела взгляд, на купол Прямухинской церкви, увидела, как горит на солнце крест и прищурилась. Потом вынула свою руку из Роськиной, достала из кармана варежки, стала их одевать.
– Ну что ты молчишь-то? – не выдержал Роська.
– Да какая любовь, Роськ… - спокойно проговорила она. – У меня брат умер.… А ты про любовь…
– Ну что же теперь тебе любить нельзя?
– А не знаю… - Любка пожала плечами. – Может мне и нельзя…
– Ты вообще чего несешь-то?
– А ты?.. Ну какая любовь? Щас ты меня любишь, а завтра тебе опять напоют че-то в оба уха, и ты мне от ворот поворот? Да и вообще.… Не знаю я, Роська, че ты щас тут мне запел про любовь, может тебе просто больше не найти никого, или еще что.… Не верю я тебе.
– Ты чего? – ошалело спросил Роська. – С чего ты все это взяла-то?
– Дак с нас с тобой и взяла. Ну не связывается у нас, че тут поделаешь. Как говорится,
Любка говорила все это и сама себе не верила, такое у нее было ощущение, что это все кто-то за нее говорит. Но в душе ее было такое спокойствие, что она ни на секунду не усомнилась в своей правоте. Позже она раскается еще, что наговорила ему сейчас. Но Роську после этого она не видела долго.
***
Прошли морозы, началась оттепель, растаял снег, вышла из берегов Осуга, набухли на деревьях почки, дороги по-русски развезло под припекающим апрельским солнышком. На Пасху Надежда собрала дома всех родственников. С Любкой и Нюркой они чуть ли не неделю красили яйца, пекли куличи, пироги, намывали избу. Ночью все, кроме Юрия, пошли постоять на службу в храм. Даже Егора с Федюшкой Юля привела.
Надежду впечатлила праздничная служба. Сама себя она к особо верующим не причисляла, да и церковь в Прямухино только недавно стала действовать, а до этого в ней был сырзавод, клуб, поэтому и службу большинство сельчан увидели только, когда к ним прислали молодого батюшку, который потихоньку начал восстанавливать старинный Троицкий храм.
Днем, выспавшись после бессонной ночи, за одним столом собрались Надежда с Юрой, их дети – Павел, Любка и Нюрка, сноха Юля с внуками Егором и Федором. На праздник к ним приехали сваты – родители Юли.
Позвали и Асю с ее мамой – Анной Сергеевной. Расселись шумно, охотно выпили по первой крепкой самогонки, нагнанной специально для такого дня, только девчонкам налили красненькой. Закусили окорочками с картошкой да салатом. Налили по второй, помянули Андрея. Замолчали, задумались, уронили горькую слезу. Молчание нарушил Пашка.
– Ну, как там сегодня поп сказал? Сегодня горевать – грех… - спокойно проговорил он. – Батя, наливай ащо!
В самом деле, даже грусть в такой праздник посветлела. Надежда захмелела, с нежностью смотрела на своих, даже Юрка ей показался родным, надежным. Поверилось, что плохое позади, все теперь будет по-другому, так, как в детстве мечталось. Даже зашедший к Пашке Колян, сын Натальи Самсоновой, с которой гулял Юра, не нарушил спокойствия Надежды. Она и его с радостью посадила за стол, тем более что он был другом ее любимого сына, их сдружила совместная служба в армии, а все, что связано с ее любимым Пашенькой Надежда принимала неизменно с радостью. Пусть даже это сын любовницы мужа. Надежда выпила еще рюмочку, громко вздохнула и затянула песню красивым низким голосом:
– То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит,
То мое сердечко стонет,
Как осенний лист дрожит.
Потихоньку песню подхватили дочери, у них получалось хорошо спетое трио:
– Извела меня тоска-кручина,
Подколодная змея.
Догорай, гори моя лучина,
Догорю с тобой и я.
И остальные уже нестройно, но от души присоединились: