Терпсихора
Шрифт:
Аккуратные тубусы с морем внутри приходили каждую неделю, были разного размера, но всегда одинаково пахли мокрым песком и кораллами. Пейзажи украсили стены ее квартиры - то безмятежно-спокойные, как менуэт, то необузданно-яркие, как сальса, то пропитанные тревогой, как венский вальс, но всегда живые, настоящие, дополняющие друг друга, собирающиеся воедино, как кусочки мозаики. Она узнавала его личность по этим картинам, как ранее, в клубе, по жестам и взглядам. Больше у нее ничего не было, потому что в тубусах никогда не находилось ни вкладыша хотя бы с парой строчек, ни открытки, ни конверта с письмом - только ее имя на картоне. Даже теперь он не мог ни в чем её упрекнуть - он не роптал на богов. Если бы можно было вернуться назад,
Спустя три месяца - и двенадцать картин - она купила однотонную открытку темно-синего цвета, заполнила адрес, переписав его с предыдущей посылки (почта какого-то небольшого итальянского городка; до востребования). Долго думала, что написать, в итоге ограничилась парой строчек.
"Благодаря Вам я знаю, что этот цвет называется лунным индиго. Как называется цвет Ваших глаз?"
Прошло три недели (или три картины, она уже привыкла измерять время картинами), прежде чем открытка вернулась обратно с почтовым штемпелем "Адресат выбыл". А рядом простым карандашом чья-то неуверенная рука вывела всего три слова: "Его больше нет".
Она поднялась по лестнице в свою квартиру, так бережно хранящую морские пейзажи, пахнущую мокрым песком и ракушками, и ей захотелось сорвать со стен все эти холсты, потому что они все это время лгали ей, продолжали лгать до сих пор, утверждая со всех сторон, что он жив, жив, жив... и где-то сейчас пишет очередную картину, чтобы в воскресенье она могла получить новую посылку. Вместо этого она тихо опустилась на край кровати, все еще сжимая в руке открытку, которую он так и не прочитал.
– Что мне делать теперь?
Картины безмолвно смотрели на нее со стен.
– Я думала, всё можно исправить. Думала, мы сможем поговорить, и в конце всё встанет на свои места, как и должно быть: я и он, как одна мелодия, танец или картина. Думала, когда мы будем единым целым, то сможем забыть годы, прожитые друг без друга, потому что у нас впереди будет много лет вдвоем. А теперь оказывается, что есть лишь они, тысячи дней не-вместе, и это уже не изменишь. Каждую неделю он дарит мне частичку своей души, а я...
Она прижала ладони к вискам, пытаясь унять нарастающий гул в голове, бессильно упала на подушку. Неделю не выходила на улицу, потому что мир, в котором больше не было ее художника, казался пугающе ярким и слишком живым; а потом все же смирилась с образовавшейся внутри пустотой и вернулась к обычному существованию.
Картины продолжали приходить, и она следила за тем, чтобы фрагменты мозаики составляли единое полотно на стенах комнаты, и их голоса сливались в одну мелодию. Перед сном, закрывая глаза, она оказывалась на берегу, и слушала гул волн, и ощущала его холодные пальцы, сжимающие ее руку. Всю ночь они были рядом, любовались лунным светом в отражении океана, а потом наступало утро, он растворялся в предрассветной дымке своих картин, и ей никогда не удавалось удержать его еще на мгновение.
Однажды она услышала знакомую мелодию, под которую танцевала когда-то, и вдруг поняла, что помнит каждую деталь этого танца. Она неуверенно вытянула руку и плавно наклонилась в сторону, но привычное движение отозвалось фальшью, причиняющей почти физическую боль. На следующий день она попыталась снова. Постепенно это стало своеобразным ритуалом: приходить домой и заново учиться танцевать, оттачивать движения, пока они не перестанут быть вымученными. Она чувствовала, что если снова научится жить в танце, то и само ее существование наполнится смыслом. С каждым днем, двигаясь плавно и осторожно, как выздоравливающий после тяжелой болезни, она танцевала все лучше и легче, и иногда, закрывая глаза, ощущала себя снова двадцатилетней. Ощущала на себе его взгляд.
Она знала, что тридцать первый холст окажется последним. Мозаика была сложена -
Accord
совместное звучание нескольких связанных между собой тонов
Она улыбнулась. Встряхнула головой, освобождая темные потоки волос и чувствуя, как подступают к горлу слезы - странно, она думала, что их больше не осталось, в человеке не может быть столько горько-соленой воды!
– но сумела совладать с собой. Этот танец не должен стать печальным. Это был ее подарок, искупление за все совершенные ею ошибки, за страх и слабость, за слова, которые никогда не будут произнесены. Начав с плавных, медленных движений, она постепенно ускоряла темп, и танец-импровизация, придуманный ею самой, не подчинялся никаким правилам и канонам. В нем воплощалась вся ее жизнь, и она, закрыв глаза, скользила по комнате под пульсирующую в голове музыку вне времени и пространства перед тремя десятками его картин и знала, что он снова смотрит на нее, и в его глазах (маренго, вот как назывался их цвет), как и всегда, отражается только она. В мире ее яростного, страстного танца не было боли, разлуки, пустоты - только раскаты волн и оркестра, ветер в развевающихся волосах, миллиарды звезд, отражающихся в морской глубине, и его теплые руки.
Когда яростная мелодия затихла, оставляя после себя лишь отдаленное эхо, она почувствовала, что остановившееся, казалось, навечно сердце дрогнуло и, совершив несколько пробных ударов, забилось наконец ровно и уверенно, на три четверти, в ритме ее последнего танца. Прилив отступил, и волны, устремляясь к горизонту, уносили с собой ее отчаяние, растерянность, опустошенность. Предрассветное небо, чистое и высокое, уже начало розоветь на востоке, напоминая акварельную зарисовку. Она стояла на берегу, подставив лицо легкому ветерку, и улыбалась, потому что перестала бояться стихии, ибо сама она была - стихия. Он подарил ей больше, чем тридцать картин. Он подарил ей целое море, которое всегда будет с ней, то спокойное, безмятежное, то штормящее, непокорное, - море, на чьих волнах она сможет танцевать для него.
Танцуй, Терпсихора.
Coda
дополнительный раздел, возможный в конце музыкального произведения и не принимающийся в расчёт при определении его строения
Любовь их душ родилась возле моря,
В священных рощах девственных наяд,
Чьи песни вечно-радостно звучат,
С напевом струн, с игрою ветра споря.
Великий жрец... Страннее и суровей
Едва ль была людская красота,
Спокойный взгляд, сомкнутые уста
И на кудрях повязка цвета крови.
Когда вставал туман над водной степью,
Великий жрец творил святой обряд,
И танцы гибких, трепетных наяд
По берегу вились жемчужной цепью.