Тесть приехал
Шрифт:
– У меня машина. Я же сказал... Да вот она.
– Этот роскошный лимузин? Твой собственный?
– старик мелко, дребезжаще рассмеялся.
– Помнишь, у Вертинского?.. M-м... "Я видел вас так близко, в пролеты улиц вас умчал авто... в притонах Сан-Франциско лиловый негр вам подавал манто!"
Говорил он громко. Размахивал руками. На него оборачивались.
"Ай да старичина, - подумал Швырков, - прямо не узнать. Может, выпил? Не похоже..."
В машине старик обмяк, ехал с полузакрытыми глазами - в голубом свете набегающих фонарей лицо его казалось
– Нездоровится?
– спросил Швырков, поглядывая на тестя в зеркальце.
– Ничего, - ответил старик, не открывая глаз.
– В последнее время, перед отъездом, я упорно занимался французским синтаксисом и до чрезвычайности устал.
"Французским синтаксисом, - повторил про себя Швырков и улыбнулся: Да, да... старик ведь знает пять или шесть языков. Кажется, даже древнегреческий изучил. На кой черт ему этот мертвый язык?"
Машина нырнула под мост, и навстречу понеслись дома Тушина. Проплыл ярко освещенный и оттого казавшийся океанским лайнером кинотеатр, отгремел под колесами Восточный мост.
– Где мы едем?
– вдруг спросил старик.
– Тушино... улица Свободы.
– Хе, хе... Тушинский вор здесь скрывался. Лжедмитрий... Уныло, уныло. То ли дело наш край. Да-а-а. Дорога, сады, а вдоль дороги, - старик плавно помахал руками, - га-га-га, гуси!
"Гениальный старик. Как это я его раньше не разглядел?
– весело подумал Швырков.
– С ним не соскучишься. Га-га-га, гуси... Ну, хохмач".
3
Пока Швырков ставил "Волгу" в гараж, пока подымались в лифте на десятый этаж, старик болтал без умолку, вроде веселился, и только губы его, по-стариковски западающие, сохраняли скорбное выражение.
Квартира - новая финская мебель и отливающая никелем сантехника - не произвела на Вениамина Борисовича особого впечатления.
– Деловой, современный стиль, м-м-м, - бормотал он, прохаживаясь по комнатам.
– Эта обрядовая маска откуда?
– Из Африки, Гвинея. Не подделка, кстати сказать. Подлинник.
– Любопытно... А я стал, знаешь ли, привыкать к простоте. Опростился по-толстовски. Но какой при этом открылся простор для души! М-м-м. У вас красиво, но, извини меня, несколько респектабельно.
– Валерия, - нахмурился Швырков, - это ее затея. Мне на всю эту полировку начхать. Сейчас с ума сходит, ищет по комиссионкам старинную мебель... Барокко... Разных там Людовиков, черт... Пойдем-ка перехватим с дорожки.
Швыркова тронуло, что старик доволен приемом, но и досадно немного было, что квартира не произвела на тестя должного впечатления, и, чтобы заглушить в себе это чувство, Швырков принялся рассказывать об институтских делах, о своей диссертации.
– Вот как, вот как, - удивился старик.
– А я ведь, признаться, очень мало знаю о вашей жизни. Лерочка пишет редко. Понимаю, дорогой, жизнь в Москве стремительна. Каждая минута на учете. Как говорят англичане, the life of self - destruction - жизнь на самоуничтожение.
"Каждая минута... Лерка по два часа на телефоне висит, вот уж действительно... самоуничто-жение. Да, черт, некрасиво-то
– Расскажи о себе, как ты там живешь.
– Неплохо, представь себе. Встаю в шесть утра и иду на рынок. Сколь великолепен южный рынок с утра! Нет, тебе, жителю столицы, этого не понять. Горы яблок... Цветы. Я, знаешь ли, люблю астры. Огромные влажные букеты. "...В последних астрах печаль хрустальная жива". Помнишь? А есть ряды, где торгуют исключительно рыбой...
– Между прочим, в Москве рынки тоже будь-будь.
Старик реплику оставил без внимания и восторженно продолжал:
– После завтрака - занятие языками... Представь себе, я читаю все газеты. И "Морнинг стар", и "Юманите". Словом, все, что можно купить. Потом - работа. Меня, по старой памяти, приглашают на консультации в поликлинику. Кое-кто из пациентов заходит, не забывают. Еще я читаю лекции в клубе "Здоровье".
– С едой-то как устраиваешься, с постирушками?
– спросил Швырков.
Старик усмехнулся:
– А много ли мне надо? Материальная сторона жизни меня всегда мало волновала.
Настроение у Швыркова стало портиться. Смущала восторженность старика. Что-то ненату-ральное было в его жестах, голосе. Нарочитая какая-то веселость. А глаза были тусклые, точно подернутые пленкой.
"С дочерью приехал повидаться..."
4
Спать улеглись рано.
Швырков уже засыпал, когда старик вдруг громко сказал в темноте:
– В сорок втором я был начальником санитарно-транспортного судна "Карл Либкнехт".
Он помолчал, потом уже тише продолжал:
– Обычный колесный пароход. Мы возили из Ахтарей в Краснодар раненых. Потом - приказ оставить пароход и добираться пешком в Новороссийск. О, это был скорбный путь. Степь, пыль, жара, ботинки с солдатскими обмотками, раскаленная каска на голове... Смешно, но я почему-то считал, что каска спасет. Шли под бомбежкой. Я не могу вспомнить, как мы добрались до Геленджика. Немцы все время бомбили мосты. Однажды бомба попала в окоп, совсем рядом. С нашего парохода осталось двое. Я и комиссар. Веселый человек. Он все время пел "Три танкиста, три веселых друга..." По тому, как он пел, можно было судить о делах на фронте... Ты спишь?
Швырков не ответил. Перед глазами вдруг всплыла фигура старика в желтом проеме двери вагона, бесплотная, точно намалеванная на холсте...
"Вот ведь как, - с обжигающим стыдом подумал он,- забыли старика. Забыли. Надо же, а?"
Швырков сел. Хотелось курить, но он боялся потревожить тестя. Сидел, обхватив колени руками, и с нарастающим раздражением думал, что, в сущности, давно привык к странной семье Леры, где об отце всегда говорили только в третьем лице: он, этот... Старика считали полушутом, полусумасшедшим. Так чему же сейчас удивляться? Впрочем, однажды он попытался вступиться за старика. Лера только изумленно приподняла брови: "Что ты знаешь о нашей жизни? Господи, да моя мать святая и... несчастная женщина. Прожить всю жизнь с идеалистом?"