Тетракатрены

Всякой книге – своё время. По замечанию Фридриха Горенштейна, «…что не сделано, то каменеет». Лев Николаевич Толстой никогда бы не мог написать «Севастопольские рассказы» в тот период, когда он писал «Войну и мир». Книга Григория Марговского «Тетракатрены», которую вы сейчас держите в руках, написана именно в тот момент, когда все кусочки смальты обстоятельств, впечатлений, мыслей, звуков, необходимых для её написания, улеглись в поле зрения автора.

Такие биографии, как у Григория Марговского, принято называть пёстрыми.

Уроженец Минска, он успел поучиться в Белорусском Политехе, стать участником диссидентского литературного кружка, перебраться в Москву, поступив в Литинститут, отслужить в железнодорожных войсках на многообразных просторах Советского Союза, окончить Лит, печататься как поэт и переводчик, редактировать, преподавать, вступить в знаменитый «Апрель», репатриироваться в Израиль, где успел побывать членом союза писателей этой страны и аспирантом кафедры славистики, а сверх того – охранником, телефонистом, архивариусом и библиотекарем, и в итоге перебраться в США и работать там таксистом. Всё время не оставляя занятий литературой.

И там осенью 2017 года рождаются «Тетракатрены». Предоставлю слово для рассказа об их появлении самому автору:

«Меня вдруг прорвало: за три месяца я написал более сотни тетракатренов. Тогда я работал таксистом, по 10, а иногда и по 12 часов в день. Работа безумная (как я не сошёл с ума, сам удивляюсь: хотя зрение загубил – из-за того, что постоянно переключался с дороги на айфон). При этом каждое утро, в семь утра, я заезжал в “Старбакс” и писал по одному (иногда по два) коротких стихотворения. Так неожиданно возник этот жанр – тетракатрены: четыре катрена, 16 строк. В идеале (так я думал: возможно, это лишь мои фантазии), каждый катрен в смысловом (или метафорическом) плане сужается до размеров строчки – и образуется как бы суперстрофа, строфа в квадрате (тетракатрен)».

Темп нынешней жизни вкупе с небывалым плюрализмом в современном стихосложении не весьма располагает к следованию твёрдым формам. Изредка появляются целые поэтические книги, составленные из восьмистиший; чаще – собрания совсем уж коротких стихотворений, миниатюр, от четверостишия до одностишия, но эти уже по большей части являются либо плодами лабораторных экспериментов со звуком, либо носят вовсе игровой, а то и просто развлекательный характер. Работа Григория на этом фоне представляется без преувеличений титанической, и уже в самой его формальной непреклонности чувствуется полная погружённость в материал, сосредоточенность на предмете. Если искать аналог «Тетракатренам» в истории мировой культуры, которую автор знает глубоко и точно, я определил бы их как стихотворные «Капричос» Гойи (если бы «Капричос» были лирическими).

Калейдоскопическая смена сюжетов и персонажей от стихотворения к стихотворению в итоге приводит к их слиянию в едином роуд-муви, требующем просмотра от начала и до конца, чтобы размер и строфика обернулись частотой смены кадров, а сумма увиденного и рассказанного поэтом предстаёт своим отражением – фигурой автора, выступающего в отдельных текстах-мизансценах не снявшим их оператором, а битовским «человеком в пейзаже».

Впрочем, не только своеобразной тактовой частотой, мерой течения внутреннего времени книги оказывается средневековая строгость её формы. Она словно перебрасывает биографический мост от юности автора к его сегодняшнему дню. Рискну предположить, что от тогдашних близких и любимых к нынешним.

Звонок к уроку снится по утрам,Как будто я не от всего свободенИ сердце не рассёк ужасный шрамОт многократной пересадки родин.

Всякой книге – своё время. Ей необходимо быть вовремя написанной и необходимо быть вовремя впервые прочитанной. И особая удача, когда нерукотворный памятник – стихи получают достойное рукотворное воплощение. Благодаря издателю и иллюстратору «Тетракатренов» Григория Марговского – Елене Моргуновой книга получила графическое и полиграфическое воплощение, делающее её самостоятельным произведением искусства. Поэт – повелитель вечности, и созданное им заслуживает подобающего одеяния.

Вадим СедовНе мандарин ли сватался к царевне,Когда, в плену раскопов и излук,Из белой глины горные деревниВысокий чистый извлекали звук?Иль заключал союз тысячелетнийС драконом огнедышащим колдун?Догадку, обессмысленную сплетней,Расплавило сиянье стольких лун!И мы вдвоём, на ветреной террасе,Скрепив объятья сливовым вином,Как будто бы прозрели в одночасье,Очнувшись в измерении ином…Вскипал похлёбкой рисовой на ужинГустой туман, по мреющей косеНосились капли снизками жемчужинИ в мельничном взрывались колесе. Отринь дуэли. Главное – идея,Что мир пронзит спасительным лучом.Пусть гений, над расчётами потея,Окажется в итоге ни при чём.Чертя координаты на бумаге,Как шпаги, с осью скрещивая ось,Мечтай лишь о мыслительном зигзаге –Всё прочее решительно отбрось!С годами, впрочем, сделавшись смиренней,И ты поймёшь: как звёздам несть числа,Так вероятность значимых прозренийВ условиях абсурда возросла.Клинок бретёра возвратится в ножны.Учёная захлопнется тетрадь.Все варианты бытия ничтожныВ сравненье с шансом не существовать. Мир, созданный из вещества обмана,Замыслен был как проблеск слепоты:Чтоб глухари партера осиянноНа бис немые вызывали рты;Чтоб рококо паучьих декорацийВ либретто набросал властитель дум –И зал вопил, что он второй Гораций,На свиноферме прикупив парфюм;Чтоб, арию удавленника выдав,Счастливчик фонограмму наложилНа па-де-де безногих инвалидовИ менуэт изысканных горилл, –А две уборщицы из бенуараС вахтёром, что так царственно облезл,Навосторгались попугаем ара,Зажавшим в клюве дирижёрский жезл. Я радуюсь, когда моё дитяСадится на скрипучие качели –Растрёпанно, с картины Боттичелли,В промозглую обыденность летя.Глаза её искрятся из весны,Не замечая хмурости дискуссий:Ни ангела, погрязшего в искусе,Ни демонов, что им соблазнены…А мир живёт, уже и не боясь,Что таинства времён истаял трепетИ умопомрачение расцепитПричин и следствий подлинную связь.И всё ж таки: пока её зрачкиНеизречённо светятся любовью –Я ненависти полон к послесловьюИ жажду продолжения строки.