Тезей

Проталин Валентин

Ах, какие роскошные бывают на свете глупости. И как их порой не хватает.

Впрочем, речь не только и не столько о свадьбе Фетиды. Смотри шире. Теперь богам всяческих рангов опять позволено вообще хороводиться со смертными. По трактирам их ходить без всяких божественных заданий, в постель к ним заваливаться; без всякого там тумана и золотого дождя. А то придти в гости и в постель не заваливаться. Или заваливаться не сразу. Поморочить их сначала всяческими рассказами о могучей беспечальности бессмертных, поглядеть в их ошарашенные глазенки, что хочешь, делай, и ничего тебе за это не будет. Дозволенное,

правда, становится пресноватым. Даже приключения эротические. Но, во-первых, дозволенное пресноватым становится не сразу. Во-вторых, эротическое, если и приедается в общении с людьми в какой-то момент, однако спустя некоторое время опять становится притягательным. Если вообще эротическое может бессмертным надоедать. Боги подобного что-то за собой не замечали... Так что гуляй, пока можно. Ведь обратный поворот, запретительный, может случиться в любую минуту. У Зевса не залежится. В мысли царя бессмертных, конечно, если он не хочет, не проникнешь. Однако обычной божественной проницательности и не зевсового священного наития хватает, чтобы предвидеть: концу быть. Непроизнесенное между богами тоже как объявленное, чего не понять бессмертным. Подумали и - вроде посовещались.

Вслух же это не обсуждалось, вслух собирались обсудить, кого все-таки из смертных пригласить на свадьбу.

Муза Калиопа (олимпийцы собрались по-свойски, с женами и детьми) вдруг опередила всех:

– А я приглашу Орфея.

И все испортила, нарушила божественную задумчивость, небесную тишину.

– Этого-то зачем?
– немедленно заупрямился покровитель искусств Аполлон.

– Сыночек он мой... И божественный певец, - скромно и счастливо объяснила муза эпической поэзии.

– Сы-но-чек, - недовольно передразнил ее водитель хоровода муз.
– Этот твой сыночек твердит "Аполлон, Аполлон", а смотрит мимо меня. Словно меня и нету. Словно он имеет в виду кого-то другого. Говорит "Солнце", но видит не Гелиоса. Он и мимо него смотрит. Куда, я спрашиваю? И отвечаю. Такому богу, как я, нет труда предвидеть.
– Аполлон произнес это последнее небрежно, легко и просветленно.
– Он выступит против порядка, заведенного богами. Он склонен думать, видите ли, что хаос все создает. Все из хаоса выходит и в хаос же возвращается... Певческие бредни.

– Однако есть же что-то в хаосе, если посмотреть не предвзято, откликнулась Эрато, муза эротических песен и свадеб.

– Дура, кобылица парнасская, - рявкнул Зевс, который до этого довольно благодушно и даже с хитроватой поощрительностью взирал на собравшихся. Опять что ли на свадьбе через край хватила?

– Урания, астроном и математик, и та молчит, а эта..., - заметил пристроившийся к своему венценосному отцу Арес.

С недавних пор он вошел во вкус, то и дело стал выступать на божественных сборищах.

– И ты заткнись, - не внял ему отец.

Эрато сложила свои пунцовые губки в обиженный цветочек, а Арес проворчал:

– Заткнись... Забыли, как расплясались под музыку Орфея.

Он вскочил и, взмахнув руками и передразнивая, показал, как, глупо покачиваясь, боги танцевали.

– Ты тоже здорово приплясывал, - напомнила Аресу Артемида.

– Это же прекрасно, - вступилась за Орфея Амфитрида, прибывшая сюда вместе со своим Посейдоном.
– Танцы, - мечтательно

произнесла она, - да еще на свадьбе.

– Для свадьбы хорошо, - согласилась Гера.

– Разве я про то, - отозвался на слова жены Зевс.
– Пусть приходит... Я совсем про другое.

Но в голосе его все еще поколыхивалась угроза.

– А кого позовешь ты?
– спросила Гера мужа, несмотря на то, что он еще не остыл.

– Кастора и Полидевка, - вырвалось у Зевса.

Боги замерли. Кастор считался сыном Зевса и Леды. Той самой Леды, к которой нынче зачастил по старой памяти владыка бессмертных. Как-то сейчас разразится Гера. Надо же, даже Геракла своего Зевс не вспомнил.

Однако Гера спокойно поинтересовалась:

– А почему двоих?

– Потому что братья, - буркнул всецарь, не без осторожности поглядывая на жену.

– А я приглашу Геракла, - буквально пропела Гера.

Тут-то боги так и ахнули: вот те на, выходит, не столь уж нелепы слухи, что Гера влюбилась в своего врага Геракла.

– А ты кого позовешь?
– Амфитрида обратилась к мужу, чтобы смягчить впечатление от скандального заявления всецарицы.

– Идаса и Линкея, - не задумываясь, сказал Посейдон.

– Я думала... Тезея, - огорчилась Амфитрида.

– Он же двоих выставляет, - боднул в сторону Зевса царь морей.
– И близнецов, между прочим.

– Тезея с ними не сравнить, - настаивала на своем Амфитрида.
– Пусть один, да Тезей.

– Нет, - замотал косматой головой Посейдон, - он непослушный... непочтительный. Если хочешь, сама приглашай своего любимчика.

– И приглашу, - сказала Амфитрида.
– Я позову Тезея, - объявила она.

– Я - Автолика, - вставил Гермес, который обычно отмалчивался.

– Сплошные аргонавты - заметила Деметра.

– Автолика стоит ли приглашать, - усомнилась Урания, любившая строгость и порядок цифр, - он же - хитрец, всех нас перессорит.

– И среди богов найдется кому всех нас перессорить, - не без значения произнесла Гера.

Она, конечно, имела в виду Эриду, но никто не стал вникать в смысл ее слов.

– А какой у него паршивец внучек Одиссей растет, - вставил Дионис и даже зажмурился от удовольствия.

– Пелей тоже паршивец, - заметила Афина неодобрительно.

– Пелей разве паршивец, - пренебрежительно отмахнулся Дионис, - глаза выкатит и - га-га-га... А Одиссей хитроумный паршивец. Этот заставит всех повертеться. Правда, Гермес?
– похвалил Дионис автоликова внука.

Гермес улыбнулся задумчиво и нежно.

– Стоп!
– прервал разговоры Зевс.
– Много в хитрецах вы понимаете... Тезей, Те-зей, - покачал он головой.
– Ну-ка, прокрутите подвижные картинки.

На стене покоев Геры вспыхнул четырехугольник. На подвижных картинках возникли Тезей и Поликарп, и перед богами прозвучала вся их последняя, известная нам, беседа. И о том, что по-настоящему можно объединить только избранных; и о том, что общее у всех есть, а надо особенное; что общее, конечно, собирает людей, но собирает-то не лучшим образом; и про мировую душу, которая чем-то смахивает на хаос Эрато, к тому же женственную; и про обоюдное томление души и какого-то духа; и про золотой век Крона, свергнутого нынешними богами.