Тезка
Шрифт:
Ашима одобряет выбранное мужем имя, ей известно, какую роль оно сыграло в жизни Ашока. Она все знает об аварии, в первый раз она выслушала рассказ мужа с вежливым вниманием, но сейчас кровь стынет в ее жилах, когда она думает о том, что ему пришлось пережить. До сих пор она просыпается по ночам от сдавленных криков мужа, до сих пор чувствует, как цепенеет его тело в метро, когда стук колес начинает складываться в слышный только ему мотив ужаса. Сама она никогда не читала Гоголя, но в своем сознании ставит его рядом с Теннисоном и Вордсвортом. К тому же это только домашнее имя, и его можно не принимать всерьез, оно нужно для того, чтобы их отпустили из больницы домой. Когда возвращается мистер Уилкокс, Ашок по слогам диктует ему имя. И вот — Гоголь Гангули зарегистрирован.
— До свидания, Гоголь, — говорит Пэтти, она осторожно целует маленькую ручку и, повернувшись к Ашиме, одетой в порядком измявшееся шелковое сари, добавляет: —
Они выходят на раскаленную улицу. Первую фотографию счастливого семейства делает доктор Гупта — он слегка передержал ее в проявителе, но лица вполне узнаваемы. Гоголя, правда, не видно в ворохе пеленок, он спит на руках усталой матери. Похудевшая и осунувшаяся Ашима стоит на ступеньках больницы, глядя прямо в камеру, щурясь на яркое солнце. Рядом чуть исподлобья улыбается ее муж с чемоданом в руках. Позже он напишет на обороте фотографии: «Гоголь выходит в мир».
Первый дом Гоголя — маленькая меблированная квартира в десяти минутах ходьбы от Гарварда и в двадцати — от Массачусетского технологического института. Она расположена на первом этаже трехэтажного дома, покрытого штукатуркой розового цвета, с небольшим участком, обнесенным невысокой оградой. Шиферная крыша — пепельно-серая, под цвет уличного асфальта. С одной стороны улицы, около счетчиков, постоянно припаркована вереница машин. На углу располагается небольшой магазинчик старой книги, чтобы зайти в него, надо спуститься на три ступеньки вниз; через дорогу — лавчонка, где продают газеты, сигареты и яйца и всегда пахнет плесенью. К неудовольствию Ашимы, на полке там всегда сидит пушистый черный кот — никто его не гонит на улицу. Больше магазинов поблизости нет — только ряды одинаковых, крытых шифером домов, похожих как близнецы и различающихся лишь цветом штукатурки: голубой, сиреневой и светло-зеленой. Сюда восемнадцать месяцев назад, холодным и темным февральским вечером, Ашок привез Ашиму прямо из аэропорта Логан. Ашима, совершенно разбитая после многочасового перелета, выглядывала в окно такси, тщетно пытаясь различить хоть что-нибудь, кроме куч снега, сваленного вдоль обочин и в свете фонарей напоминающего груды голубоватого битого кирпича. А утром, надев сандалии на шерстяные носки Ашока, она вышла на крыльцо, где от пронизывающего холода у нее сразу же свело челюсти и заслезились глаза, и наконец увидела Америку: безжизненные деревья с покрытыми инеем ветвями, собачьи испражнения и желтые разводы мочи на сугробах. И ни души на улице.
Их квартира представляет собой анфиладу из трех комнат, без коридора. Сначала идет гостиная с трехстворчатым окном, выходящим на улицу, потом проходная спальня, в дальнем конце — кухня. Это совсем не то, чего она ожидала. Совсем не похоже на особняки из фильмов «Унесенные ветром» или «Семь лет желания», которые они с кузенами и кузинами смотрели в кинотеатрах «Маяк» и «Метро». А в этой квартире зимой из окон тянет ледяным холодом, а летом становится невыносимо жарко. Окна с толстыми стеклами занавешены унылыми темно-коричневыми шторами. В ванной даже водятся тараканы, по ночам вылезают из щелей между кафельными плитками. Но Ашима не жаловалась. Свое разочарование она держала при себе, не желая обижать Ашока и расстраивать родителей. Наоборот, в своих письмах домой она расписывает прелести американской жизни: плита у нее четырех-конфорочная, а газ подается круглые сутки без всяких ограничений, горячая вода прямо-таки обжигает, а холодную можно пить сырой, она совершенно безопасна.
Два верхних этажа занимают их домовладельцы, чета Монтгомери — профессор социологии Гарвардского университета и его жена. У них две дочери, Эмбер и Кловер, семи и девяти лет. Их длинные, почти до пояса, волосы вечно растрепаны и никогда не заплетаются в косички. В теплую погоду они часами играют во дворе, качаются на шине, приделанной цепями к суку единственного на их крошечном участке дерева. У профессора, который сразу попросил их обращаться к нему «Алан», а не «профессор Монтгомери», рыжая всклокоченная борода, сильно старящая его. Ашима с Ашоком видели, как он разгуливает по территории университета в дырявых джинсах, протертой на локтях замшевой куртке с бахромой и резиновых шлепанцах. В Индии велосипедные рикши лучше одеваются, чем профессора в Америке. У Монтгомери есть старый «фольксваген-универсал», тускло-зеленого цвета, облепленный со всех сторон стикерами с лозунгами типа: «Долой власть богатых!», «Миру — мир!», «Бюстгальтеры — это зло!», «Тебе не наплевать на меня!» и тому подобным. В подвальном этаже имеется стиральная машина, и хозяева разрешают Ашиме ею пользоваться, кроме того, Ашоку и Ашиме прекрасно слышен работающий в гостиной Монтгомери телевизор. Однажды апрельским вечером они сквозь потолок услышали об убийстве Мартина Лютера Кинга, а совсем недавно точно так же узнали, что убит сенатор Роберт Кеннеди.
Иногда во дворе
Домой из больницы их привозит на своей машине доктор Гупта. Войдя в душную гостиную, они усаживаются напротив единственного вентилятора — полноценная семья Гангули. Диван в гостиной заменяют шесть стульев, все трехногие, с овальными деревянными спинками и черными треугольными подушками на сиденьях. К собственному удивлению, Ашима вдруг осознает, что сейчас ей больше всего хочется вернуться обратно в больницу — ей не хватает деловой больничной суеты, одобрительной улыбки Пэтти, желе и мороженого, которое ей приносили три раза в день. Она медленно обходит комнаты, и грязные чашки на кухне, неубранная постель в спальне вызывают у нее прилив раздражения. До сих пор Ашима мирилась с тем, что кроме нее некому мести полы, мыть посуду, стирать, ходить по магазинам и каждый день готовить — независимо от самочувствия и настроения. Она приняла это как очередную, пусть и малоприятную часть американской действительности. Но теперь на ее руках плачет ребенок, грудь набухла от молока, тело покрыто липким потом, а сидеть до сих пор больно, и такая жизнь вдруг представляется Ашиме невыносимой.
— Я не справлюсь, — говорит она, когда Ашок приносит ей с кухни стакан чая — единственное, что он догадался сделать для нее, последнее, чего ей сейчас хочется.
— Подожди пару дней, ты привыкнешь! — говорит Ашок. Ему хочется подбодрить жену, но он не знает как. Он усаживается позади нее на пыльный подоконник и добавляет, кивнув на Гоголя, методично работающего розовым ротиком у материнского соска: — Кажется, он опять засыпает.
— Нет, — глухо произносит она, отворачиваясь от него и не глядя на ребенка. Она отодвигает занавеску, потом устало роняет ее. — Я никогда не привыкну. Только не здесь.
— Что ты хочешь сказать, Ашима?
— Я хочу сказать, что ты должен поскорее получить эту свою степень… — Ашима вдруг импульсивно добавляет, в первый раз произнося вслух то, о чем так много думала: — Я не хочу растить ребенка одна в чужой стране. Это неправильно. Я хочу назад.
Ашок пристально глядит на осунувшуюся, даже постаревшую Ашиму, прекрасно понимая, что жизнь в Кембридже дается ей нелегко. Сколько раз, вернувшись домой, он заставал ее в спальне, печальную, в очередной раз перечитывающую письма из дома. Сколько раз по утрам слышал, как она тихо плачет рядом, и тогда он обнимал ее и прижимал к себе, не в силах утешить, и корил себя, понимая, что все это — его вина, что это он обманул ее надежды, когда привез в Америку. Вдруг ему на память приходит Гош, его сосед по купе в день катастрофы, уехавший из Англии по настоянию жены. «Больше всего я сожалею о том, что вернулся», — сказал он тогда Ашоку, буквально за несколько часов до смерти.
Их разговор прерывает стук в дверь — это Алан, Джуди, Эмбер и Кловер пришли посмотреть на новорожденного. Джуди держит перед собой блюдо, покрытое клетчатым полотенцем, — она приготовила открытый пирог с брокколи. Алан ставит на пол здоровенный мешок с одеждой, из которой выросли девочки, открывает бутылку холодного шампанского. Пенистая струя брызжет на пол, вместо бокалов приходится использовать кружки. Все поднимают тосты за Гоголя, хотя Ашима и Ашок только делают вид, что пьют. Эмбер и Кловер топчутся возле Ашимы, восторженно взвизгивают, когда малыш хватает их за пальцы. Джуди поднимает новорожденного с колен матери.