Тигриные глаза
Шрифт:
— Разве нам больше некуда пойти? — прошептал он.
В мастерской не было ничего, кроме мольберта, холстов и обшарпанного стола, заляпанного краской, на котором лежала палитра и несколько выдавленных тюбиков краски.
— Некуда, — шепотом ответила она. — Там нас могут услышать дети.
Он приподнял ее, шагнул вперед, и она оказалась прижатой к стене. Дотянувшись до выключателя, он дернул за шнурок, и комната погрузилась в темноту. В один миг он сдернул с нее платье, и теперь она ощущала спиной холод жесткой стены. Она дрожала и от холода, и от возбуждения. В темноте она
Губы у него были сухие и горячие, его руки нежно гладили ее кожу. Силы разом покинули ее, и ей стало казаться, что она падает, но больше не чувствовала холода ледяной стены.
На следующий день Плам доехала на автобусе до Пиккадилли и, не чувствуя под собой ног, понеслась по Корк-стрит, которая славилась своими знаменитыми на весь мир картинными галереями. Перед большим витринным стеклом галереи Рассела она задержалась и со смущением уставилась на одинокую картину с рыбацкими лодками Кристофера Вуда. Помедлив немного, набралась смелости и толкнула входную дверь.
Кабинет Бриза в глубине здания не имел окон. Здесь было множество картин, в беспорядке приткнутых где попало. На полу валялись две деревянные фигурки ангелов эпохи короля Якова; повсюду, где это только было возможно, высились стопки дорогих книг по искусству. На столе лежали письма, диапозитивы, фотографии картин, газетные вырезки и пачки свежих утренних газет.
Бриз, в розовой шелковой рубашке, названивал по телефону, пытаясь обнаружить следы неизвестного наброска к «Острову мертвых» меланхоличного швейцарца Арнольда Бе клина.
Увидев Плам, он, не отрываясь от телефона, подозвал ее к себе поближе.
— Видела? О тебе неплохо написала «Стандард». — Он взял газету и стал читать вслух:
— «Раскаленные и переполненные страстью картины, на которых в водовороте красок угадывается естественный пейзаж — иногда романтический, иногда зловещий, — неизменно поражают силой экспрессии… этот свободный лиризм с огромной силой взывает к чувствам и создает необыкновенно радостное настроение». — Бриз посмотрел на нее с улыбкой:
— Разве можно придумать лучше, чем это — «необыкновенно радостное настроение». Дальше тут на все лады расхваливаются две картины, которые купил я. — Он пододвинул газету к Плам, а сам взял другую. — А вот послушай, что пишет сегодняшняя «Тайме»: «Одни из ее картин утонченно соблазнительны, другие обрушиваются на ваше сознание, как сорвавшаяся с гор лавина… из-под кисти этой художницы, не получившей высокого академического образования, вырываются сгустки мыслей и чувств… фаллические символы — дикие, огненные, едва контролируемые…» — Бриз рассмеялся.
— Как чудесно! А ты не разыгрываешь меня? — Плам выхватила у него газету. — Какие, к черту, фаллические символы, ведь я пишу абстрактные вещи.
— Подсознательно в них ты отражаешь свою собственную сексуальность, дорогая.
— Посмотри, здесь даже моя фотография с Зигфридом.
— А-а, Зигфрид. Боюсь, он не очень счастлив. Он уже звонил сюда, потому что у тебя никто не берет трубку.
— А с чего бы ему быть несчастливым? Ведь отзывы прессы просто великолепны.
— Вот именно. Ему
Она вдыхала его запах и вновь ощущала, с каким нетерпением он прижимается к ней.
— Своим продвижением я обязана вот этому? — пробормотала Плам. — Джим говорил, что для меня секс — это единственный способ пробиться в люди.
— Не знаю, кто он такой, но думаю, что Джим прав.
Впрочем, нам лучше проверить это.
— Тем более что здесь есть хотя бы ковер.
Они завтракали в «Ле Бахия» — старомодном испанском ресторане с ультрамариновыми панелями, хорошим гитаристом, терпким красным вином и изумительно вкусной паэллой.
— Как это Джим отпустил тебя? — не отрывая от нее восхищенного взгляда, спросил Бриз, когда принесли кофе.
— Теперь мне кажется, я знаю, в чем было дело. Все очень просто, хотя ни он, ни я не понимали этого. Джим надеялся, что я останусь такой же, какой была, когда мы начали встречаться. Но ведь это была не я. Я старалась быть такой, какой он хотел меня видеть. Я ходила на футбол, слушала его рассуждения о том, что премьер-министр делает не правильно…
Бриз легко представил себе ее восторженное и сосредоточенное лицо, которое ясно давало понять Джиму, что она считает его самым умным в мире и благодарна ему за одну только возможность находиться рядом с ним.
Плам вздохнула.
— Когда мы поженились, я продолжала изображать из себя ту жену, которую ему бы хотелось иметь, такое тихо обожающее кривое зеркало, в котором он видел себя талантливым и красивым. Но в какой-то момент я поняла, что больше не могу так жить! И постепенно вместо идеальной жены появилась я. Однажды утром Джим проснулся и обнаружил, что женат не на той, на которой женился. И почувствовал, что его обманули. Собственно, так оно и было.
— Это твое прошлое. А теперь давай поговорим о твоем будущем. — Восторженная улыбка на лице Бриза сменилась серьезным выражением. — Надеюсь, у тебя нет иллюзий относительно мира искусства. Тут не меньше дерьма, чем в любой сфере бизнеса, Плам. Он насквозь пропитан протекционизмом, рекламной шумихой и суетой, и было бы наивно ожидать от него чего-то другого. Ты должна понимать, что художник, который отказывается играть по заведенным правилам, никогда ничего не добьется. Никогда. Если ты не играешь по тем же правилам, ты ничего не добьешься в мире искусства.
— Я понимаю. Но что я должна делать?
— Прежде всего избавиться от своего провинциального выговора. Об этом позабочусь я. И боюсь, что придется расстаться с восхитительно-неряшливым видом. Сходи к лучшему парикмахеру, а потом займемся твоим гардеробом. Тут понадобится модельер. Затем ты попрактикуешься, как давать интервью, чтобы тебя не смущали агрессивные репортеры и чтобы уверенно чувствовать себя на телевидении.
— Когда мы начнем? Бриз взглянул на часы.
— Минут через десять.