"Тихая" Одесса

Лукин Александр Александрович

— Позвольте узнать, кого вам здесь надо? — спросил старик.

Несколько секунд приезжий, казалось, колебался, отвечать или нет, потом решительно сказал:

— Синесвитенко Петра. Здесь он живет?

— Синесвитенко, — повторил старик без всякого выражения— Ему нужен Синесвитенко, ты слышишь, Петя?… Синесвитенко стал важной персоной: что ни день, к нему кто-нибудь ходит. Как тебе это нравится?

Петя что-то неразборчиво буркнул. Вытянув толстые губы, он пустил длинную струю слюны в пробегавшую кошку.

— Интересно узнать, —

продолжал старик, — для каких таких исключительно важных дел вам понадобился Синесвитенко? У вас с ним акционерное общество? Или вы вместе устраивали Советскую власть?

— Сродственники мы, — насупясь, ответил приезжий. — Жене его, покойнице братом прихожусь, с деревни приехал.

— С деревни… — снова повторил старик. — Он мне объясняет, что он с деревни, ты слышишь, Петя? А то я мог подумать, что он из Парижа!

Петя коротко хохотнул. Звук был такой, будто в горле у него что-то раскрошилось.

Старик покачал головой, точно приезжий вызывал у него самые безутешные размышления, и, повернувшись к Пете, стал горячо доказывать, что какой-то Яблонский имел хорошо поставленное «дело» в Красном переулке. Он, казалось, моментально забыл о приезжем.

— Где же Синесвитенко? — напомнил тот.

— Что ты ко мне пристал! — неожиданно возмутился старик. — Плевать я хотел на Синесвитенко! Вон Пашка бегает, наследный принц твоего сродственника, глаза б мои его не видели! У него и спрашивай! Пашка!!

Посреди двора несколько ребятишек резались в «бабки». Обернулся шустрый босой мальчонка в серой косоворотке:

— Вы до нас, дядя?

— Синесвитенко ты?

— Я.

— Значит, до вас.

Пашка бросил ребятам биту и подошел.

— Ишь вырос, — улыбаясь, проговорил приезжий,— не узнать прямо!

— Писаный красавчик! — заметил старик, толкая Петю локтем.

— Батя дома? — спросил приезжий.

— Дома. Идемте, дядя, проведу.

Пашка повел гостя в дом. За ними увязалась низкорослая мохнатая собачонка с разноцветными ушами: одно ухо у нее было коричневое, другое — белое.

Жили Синесвитенко в первом этаже, возле самых ворот.

Пашка, отворив дверь, сказал:

— Папаня, до нас пришли.

Приезжий спустился по маленькой лесенке в низкую темноватую комнату. Едко пахло металлической пылью. В глубине комнаты, у окна, стоял небольшой токарный станок. Очень худой, сутулый мужчина в рабочей блузе шагнул навстречу.

Приезжий снял картуз:

— Здравствуйте. Привет вам привез из Херсона. Говорили, вы ночевать пускаете, а то и на срок.

— Ежели от Сергея Васильевича, то пускаем.

— От Василия Сергеевича, — поправил гость.

— Верно, — улыбнулся хозяин, — от него можно. Заходите, товарищ, садитесь.

Он сразу стал радушным, придвинул табурет, рукавом смахнул пыль с обеденного стола.

Приезжий сел, пригладил добела выгоревшие волосы и обежал взглядом стол, две железные койки, токарный станок, несколько табуретов и кособокий комод. На комоде красовался убранный бумажными

цветами поставец с портретом молодой женщины в черном закрытом платье и лежали рядком новые зажигалки, выточенные хозяином, должно быть, для продажи.

— Удобства у нас, сами видите, какие, — сказал Синесвитенко, — неважные удобства.

— С меня хватит, — махнул рукою гость. —А вас я не стесню?

— Какое может быть стеснение! — возразил Синесвитенко. — Никакого нет стеснения! Мы рады, что, значит…, можем помочь. Живите себе на здоровье. Спать будете вон тут, на Пашкиной койке, он на чердак пойдет.

— Зачем парня обижать, как-нибудь вместе устроимся.

— Не, дядя, там хорошо, — живо проговорил Пашка, — тюфяк есть.

— Вас как звать-величать? — спросил хозяин.

— Зовут Алексеем, а величаться не будем, — сказал приезжий и, сразу перейдя на «ты», напомнил: — Мы ведь свояки, не забыл?

— Нет, не забыл. Алексей так Алексей. А я, стало быть, Петр и сын Петров. Это так, для памяти. Жену Оксаной звали. Тогда, Алексей, устраивайся, а я побегу: велели сразу доложить, как приедешь. Пашка тебе поесть даст. Слышишь, Пашка?

— Слышу.

Синесвитенко натянул куртку, перешитую из красноармейской шинели, снял с гвоздя кепку и, напомнив сыну, где что лежит из еды, торопливо ушел.

Когда за ним закрылась дверь, человек, назвавшийся Алексеем, спросил:

— Павел, кто эти двое, что со мной разговаривали во дворе?

— Живут здесь. Старого фамилия Писецкий, — стал объяснять Пашка. — Он, дядя, знаете кто? Он с ворами возжается, они к нему краденое носят. А второй — это Петя Цаца. Его здесь все боятся. Он, дядя, запросто зарезать может.

— Да ну?

— Правда! Вы про Мишку Япончика слыхали?

— Слышал.

— Так Петька ему был первый друг!

— Так… — С минуту Алексей что-то соображал, разглядывая вздернутый Пашкин нос, попорченный кое-где рябинками. — Вот что, Паша, обо мне ты не очень распространяйся во дворе. Будут спрашивать, говори: мамкин брат, приехал из деревни работу искать. Зови дядей Лешей. Понимаешь?

— Понимаю! —- кивнул Пашка.

Пашке было известно о госте самое главное: он знал, что дядя Леша — чекист. Но тем и ограничивались его сведения о новоявленном дяде, и многое казалось ему непонятным и таинственным. Зачем, например, чекисту скрываться в Одессе, где давно уже крепко стоит Советская власть? Чекисту полагается ходить по городу в кожаной куртке и кожаной фуражке со звездочкой, а по ночам ловить белогвардейцев и контрабандистов. Кроме того, чекисты представлялись Пашке суровыми пожилыми людьми, а дядя Леша был совсем молодой, лет двадцати двух, не больше. Это стало особенно заметно, когда он умылся над ведром и сел есть постный суп из чечевицы, который Пашка разогрел для него на плите. После мытья лицо дяди Леши как будто разгладилось, ярче запылало свежим загаром, мокрые волосы торчали вихрами, и ел он быстро, весело, как едят только молодые.