Тим
Шрифт:
— Эй! — позвал я.
Завывание прекратилось. Лежащий зашевелился, неловко повернулся и сел. Поднял голову, и я поспешно отодвинулся от решетки.
У воющего узника была лысая, ненормально длинная голова, словно приплюснутая с обеих сторон. Я уже видел такие головы — у Глашатаев на электростанции, которые зомбировали сотрудников, и Бугимена. Ольга говорила, что такие головы были у ацтекских жрецов… Лицо особо не изменилось, если сравнивать с Бугименом, разве что вытянулось, как обвисшая резиновая маска, нос стал крохотным, а ноздри смотрели вперед, как
Глашатай уставился на меня.
— Они не слушают… Они больше не слушают, — пробормотал он хрипло. — Все разошлись, а мы остались не у дел…
— Кто? — заговорил я. — Сотрудники станций?
Поразило, что Глашатай разговаривает и реагирует на меня. Надо воспользоваться возможностью, чтобы выведать ценную информацию.
— Мы так хорошо служили… — прохрипел Глашатай, не отрывая от меня взгляда. — За что нас выгнали? Мы чувствовали власть, и это было приятно… Но потом оказалось, что никакой власти нет. Мы, Глашатаи, тоже были рабами, поставленными присматривать за другими рабами…
— Где остальные Глашатаи?
— Уничтожены…
— Кем? И почему ты остался?
Глашатай обхватил себя за плечи. Он был в рабочей робе. Даже в свете телефона было видно, насколько она изорвана и изгваздана — одни грязные лохмотья. Глашатай принялся раскачиваться на койке и тихонько выть. Я быстро глянул на экран. 00:29:44.
Время уходит!
Кирилл прижался ко мне плечом, заглядывая через решетку.
На то, чтобы посмотреть на экран, мне понадобилась доля секунды. Но этого хватило Глашатаю, чтобы бесшумно подскочить к самой решетке, протянуть руку сквозь металлические прутья и схватить Кирилла за штанину. На меня пахнуло вонью сто лет не мытого тела.
Пацан заорал от страха, а Глашатай радостно взвыл.
— Убью, убью, тварь! Ненавижу вас!
Я попытался отцепить лапу чудовища от одежды Кирилла. Какое там! Вцепился намертво. Я выпрямился и принялся пинать руку у самой решетки, стараясь вывернуть в локте наружу. После третьего мощного пинка мерзкая рука отцепилась, и мы с всхлипывающим Кириллом помчались по коридору дальше.
Были и другие зарешеченные двери, но мы туда не совались. Не было времени и желания. Иногда мне чудилось, что прямо за решеткой некоторых помещений колыхались чьи-то тени. Порой до слуха доносились голоса и вой. Я больше не заговаривал с Кириллом, чтобы беречь дыхание, и мальчишка не спрашивал, почему мы торопимся. Сам, видно, был рад покинуть это место поскорее.
Мы наткнулись на мощную стальную дверь в бетонной стене — судя по всему, внешней по отношению ко всему этажу. А еще она смахивала на дверь лифта, только с одной широкой створкой, которая уползала в паз. Рядом с дверью в стене была панель с несколькими громоздкими переключателями, но ни один из них, понятное дело, не работал. Оставалось меньше десяти минут, искать другие двери времени нет.
Я ощупал створку, нашел щель, вставил туда пальцы, потянул. Кажется, створка сдвинулась, но очень неохотно. Я отдал
Створка сдвинулась еще на пару сантиметров.
Я аж вспотел. И сразу почуял легкий сквознячок. Это вдохновляло. Я принялся тянуть проклятую дверь так, что, наверное, у меня вылезли все грыжи, которые только бывают. И геморрой за компанию. Но мне сейчас было наплевать на эти мелочи. Даже пульсирующая боль в челюсти и голове забылась.
Дверь отодвинулась сантиметров на пятнадцать или чуть больше и намертво заклинила. Как я не пыхтел, не кряхтел, ничего не получалось.
— Дай!
Я выхватил у пацана телефон. 00:04:56.
Все же что значил этот таймер? Может, я зря тороплюсь?
Кто запер Глашатая? И кто сидит в других клетках? Буйные? Оборотни? Бугимены?
Я сунул руку с телефоном в щель, посветил. Так и есть: слева по стене шли металлические скобы. Самой кабины или клети не было видно, только свисали сверху толстые и пыльные тросы. Значит, кабина внизу. Получается, в бомбоубежище бывают лифты? А с чего я взял, что это подземелье — бомбоубежище? Вдруг это нечто совсем другое? Например, тюрьма для особо опасных преступников, построенная еще при Совке?
Какая разница? По скобам мы выберемся наружу. Выход наверху должен быть, иначе откуда сквозняк?
— Лезь, — сказал я пацану.
— А ты? — сразу же спросил он.
— Я следом.
Он легко пролез в узкую щель, уцепился за скобы. Неизвестно, насколько глубока шахта, в темноте не понять. Не видишь — и не страшно. Я попытался пролезть следом — голова не помещалась, нужно было отодвинуть створку совсем чуть-чуть.
Я напрягся, зарычал, и створка с неохотой немного сдвинулась. Еще полсантиметра! Меня покрыл липкий противный пот — от напряжения, страха и духоты.
Глянул на экран. 00:00:59.
Ну вот, сейчас посмотрим, что произойдет, когда отсчет завершится…
Я снова надавил на створку. В коридоре зашипело, и почти сразу запахло какой-то химией. Защипало в глазах и носу, зашумело в ушах. Ноги стали ватными. Телефон кратко завибрировал: таймер закончил отсчет.
Итак, я не взорвусь, а буду отравлен химической гадостью.
Отрава была сильная: меня повело из стороны в сторону. Я пролез сквозь щель и взялся было за скобу, но остановился. Далеко ли уйду? Газ догонит нас в два счета. Ни я, ни Кирилл не выберемся, сверзимся в шахту.
— Ты идешь? — позвал мальчик из дыры шахты.
— Ты лезь быстрее, не жди меня, — сказал я твердо и громко, отпустив скобу и протиснувшись назад в коридор. Даже страх пропал. Надо же, как приятно быть героем, отдающим жизнь ради других! С одной стороны, страшно жалко самого себя, а с другой, понимаешь, что подохнешь не зря… Это не в реку прыгнуть просто так, от нечего делать, и никому от твоего поступка ни жарко, ни холодно. То, что я жертвую собой, особо не утешало, но все же была разница. Было с чем сравнить.