Тирмен
Шрифт:
Инфляция, что ли?
Артур с недавних пор заведовал отделом техобслуживания аттракционов. Под его началом ходила бригада тертых, битых, в солярке вареных механиков. Смешно было видеть, как эти пожилые дядьки безоговорочно признают первенство «афганца», матеря его за спиной в три коромысла, но трудясь круглосуточно, без обеда и перекуров, если «змей ядовитый» объявит аврал.
Парковое начальство молилось на нового завтеха.
– Ты чего в тир не заглядываешь? – спросил Данька, садясь за столик под навесом.
К ним спешил официант Руслан
– Боюсь, – честно сказал Артур, прихлебывая клюквенный морс. Он почесал небритую щеку и добавил, смешно морщась: – Тянет меня. Как алкаша к рюмке. Вот и боюсь сорваться. Помнишь, ты меня просил приемчикам научить?
Данька помнил. В начале их знакомства он приставал к «афганцу», желая освоить секретные приемы десанта и накидать по морде всяким Жирным. Но вскоре отстал: Артур не желал учить пацана. Времени не было или просто лень – Данька так и не узнал.
– Я тогда драться боялся, даже в шутку. Даже приемчики показывая. Крыша летела. Из ментовки не вылазил: сорвусь, и нон-стоп… Прошло. Вылечился. Теперь вот с тиром… Меня когда дядя Петя подобрал, я психованный был. Стреляю по мишеням, а вижу врагов. И радостно мне, что они падают, дохнут, а я живой, все у меня хорошо…
Раскашлявшись, Данька жестами показал, что ерунда, пройдет. Слишком острый перец-цицак. В позвоночник будто вставили острый стальной стержень. Оказывается, и Артур тоже? Только Данька теперь ждет дядю Петю с инструкциями, а бывший сменщик качели чинит?!
– Потом, Данила, враги у меня кончились. Наверное, первый запал скис. Смотрю на мишени, а там – никто, и звать – никак. Все равно гады, думаю. Я за них в Афгане кровью умывался, друзей хоронил, а они тут по кабакам жировали… Стреляю, и душа поет. Вроде как за товарищей мщу. С удовольствием стреляю. С кайфом. Вот и дострелялся: кончились никто, начались свои. А мне без разницы: стреляю…
Обмакнув лаваш в мацони, Артур откусил кусочек.
Прожевал.
– Ты забудь, что я тебе говорю. Не бери в голову. Выслушай и забудь. А главное запомни: может пригодиться. По врагам мы все палить мастера. Ради себя, ради своей жизни, удачи, счастья, да по врагам – проще простого. Это нормально. Больше скажу: это правильно. По незнакомым, безразличным – уже неправильно, но… Можно. Можно, и кончен разговор. Значит, не чистоплюй ты, не белоручка. Есть в тебе здоровое гадство в разумных пределах. Значит, работник. Человеку без здорового гадства одна дорога – в святые…
Данька вспомнил гонки на кроватях. Стал бы он стрелять дальше, если бы на следующий день с мишени на него не посмотрела мама? Наверное, стал бы. С удовольствием, как Артур – вряд ли, но не отказался бы. Не захотел бы дядю Петю расстраивать.
Значит, работник?
Если без удовольствия, но делаешь, что надо…
– А по своим стрелять
Ты дал маху, молча ответил Данька. А я, отказавшись стрелять по своим, выбил десятку. И спустился на «минус первый». Здоровое гадство в разумных пределах, но не отморозок и не нелюдь. Достойная кандидатура. Интересно, что я сделал для того, чтобы позже спуститься на «минус второй»? Не пошел в армию? Остался здесь?
Что я сделаю, чтобы спуститься еще ниже?
Где я ошибусь?
Мысли получались взрослые, чужие, непривычные. К счастью, оборвав цепь этой карусели, цепь, которую завтех Артур и хотел бы починить, да лишь разладил вдребезги, в кармане зазвонил мобильник.
– Да! – На экранчике было написано «подавление номера», и Данька не знал, кто ему звонит. – Я слушаю!
– Даниил? – спросил хорошо знакомый голос Петра Леонидовича. – Подойди к тиру, я тебя жду.
– Шашлык доесть успею?
Пауза. Видимо, дядя Петя смотрел на часы и прикидывал.
– Успеешь. Не задерживайся.
Вставая после обеда, Данька сообразил, что за время их разговора про тир Артур не заикался.
Вообще.
Из динамиков магнитолы на стойке бара пел Высоцкий.
Песня про того, который не стрелял.
Про войну песня.
8
«Эх, пушки, пушки грохотали, стрелял наш пулемет!..»
Если бы наш! Лейтенант Кондратьев втянул воздух, словно коньяк выпил, смакуя, мелкими глоточками. Поморщился, вытер пот со лба, глянул на солнце. Полдень скоро. Не успел оглянуться, а день на переломе… «Стрелял наш пулемет…» Чьи вирши, какого пролетарского классика? Привязалась песня, не отгонишь. И не надо, ритм подходящий.
Ну и гадость этот ваш «MG-42», даром что единый и 7,92-миллиметровый!
Был грех – не любил разведчик Кондратьев немецкие пулеметы. И «MG-34» не жаловал, и «сорок второй», даром что модернизированный, а про остальные даже говорить отказывался. Не сходился он во мнениях с друзьями из фронтовой разведки, и с командирами спорил, и у подчиненных понимания не находил. Одни комиссары, переименованные в замполитов, не могли скрыть радость. Слушайте, мол, товарища лейтенанта, ветерана-орденоносца, учитесь, низкопоклонство не разводите. Наше советское оружие лучшее в мире!
После лба и до пулемета очередь дошла, с протиркой. Хоть и немец, хоть и дрек-машина, а все-таки друг-товарищ. Временный, конечно. До вечера досидим, первой звезды дождемся… «Эх, пушки, пушки…»
Тропа была пуста. Пушки молчали. Собственно, не пушки – гаубицы «М1А1». Легкие, но доставучие, заразы! Не иначе вместе с десантом скинули. Облегченный вариант, лафет «эмка-8», пневматика. Чуть всю группу с грузом не накрыли, сволочи разборные. Пронесло! Вовремя вспомнил кто-то умный из десантников, что снаряд не на того человека упасть может. Накроет груз, ради которого весь сыр-бор – и прощай, медаль Конгресса!