Тьма сгущается
Шрифт:
— Нас уверяют, что если кто и совершил это преступление, то впавшие в отчаяние ункерлантцы, — заметил Рустолайнен.
Пекка, Ильмаринен и Сиунтио рассмеялись одинаково горько.
— О да! — воскликнул Ильмаринен. — Поэтому войска Свеммеля триумфально отступают, покуда альгарвейцы в ужасе и смятении преследуют их по пятам.
— Результаты говорят громче — и правдивей — слов, — согласилась Пекка.
— Скоро ли разгорится этот ваш самый жаркий огонь? — полюбопытствовал Йоройнен.
На этот вопрос
— Ваше высочество, я уже готовилась провести опыт, чтобы выяснить, насколько жарко этот огонь будет гореть и не погаснет ли, когда альгарвейцы совершили… то, что совершили. Когда я доберусь, наконец, до лаборатории, ответ станет ближе. Сколько времени нам потребуется, чтобы взять под контроль обнаруженный эффект — если он будет обнаружен, — я не могу пока сказать, простите.
Она опустила глаза. Узор на ковре под ногами повторял узоры тростниковых циновок, какими куусаманские вожди покрывали пол, прежде чем узнали о существовании ковров.
— Альгарвейский посол может говорить красивей, чем мы, — промолвил Ильмаринен. — Изящней, чем мы. Но имейте в виду, о Семеро, мы говорим вам правду.
— И что предложите нам вы? — озвучил, как было принято, общее мнение князь Рустолайнен.
Сиунтио шагнул вперед:
— Войну, ваше высочество. Если мы спустим подобное преступление с рук его виновникам, пострадает весь мир. Должно быть ведомо каждому, что есть вещи запретные. С горечью заявляю я это, но без сомнения.
— А как же наша война против Дьёндьёша? — воскликнул князь Парайнен.
Противостояние это затрагивало его сильней, чем любого из совластителей, поскольку порты на его землях обращены были к спорным островам посреди океана.
— Ваше высочество, — твердо заявил Сиунтио, — война с Дьёндьёшем ведется ради блага Куусамо. Война с Альгарве станет войной ради блага всего мира.
— На паях с Ункерлантом? — Парайнен скептически поднял бровь. Пекка не могла его винить за это. — Конунг Свеммель готов скорей разрушить мир, чем спасти.
— Без сомнения, — согласился Ильмаринен. — Но то, что Свеммель лишь готов совершить, Мезенцио творит на наших глазах. Что имеет больший вес?
Свеммель при этих словах снял бы чародею голову — за оскорбление короны. Парайнен прикусил губу и, пусть неохотно, кивнул.
— Если мы вступим в войну с Альгарве, — проговорил Рустолайнен, — новое направление волшебства не будет нам подспорьем, верно?
— Да, ваше высочество, — по крайней мере, сейчас, — ответила Пекка. — Оно еще может оказаться нам полезно, но я не могу сказать, как скоро это случится и насколько велика будет польза.
— Прыжок в темноту, — пробормотал Парайнен.
— Нет, ваше высочество, бросок к свету, — отозвался Сиунтио.
— Да ну? — Парайнена его слова не убедили. — Свеммель в ответ пустит под нож собственных подданных, как
Пекка не думала, что князь ошибся, — скорее опасалась, что он прав.
— Это огромная разница, ваше высочество, — ответила она тем не менее. — То, что делает человек ради самозащиты, и то, что он делает во вред ближнему, — не одно и то же. Кроме того, Мезенцио не собственных подданных приносит на алтарь — он нашел других жертв, беззащитных и безответных.
Князья обменялись вполголоса несколькими словами.
— Мы благодарим вас, магистры, сударыня, — промолвил Рустолайнен. — Если нам потребуется дальнейшая консультация, мы вас призовем.
Палату для аудиенций Пекка покидала с тяжелым сердцем. Она надеялась на большее — хотя бы на обещание большего. Однако известие о том, что семеро князей объявили войну Альгарве, обогнало ее карету на пути в «Княжество». Чародейка никогда не думала, что весть столь печальная может наполнить ее душу такой радостью.
Слухи носились по Приекуле, полные то ужаса, то гнева. Чему верить — и верить ли хоть слову, — Краста не знала. Следовало бы не обращать внимания на пустую болтовню, но как-то не получалось.
Если кто и мог знать правду, это был полковник Лурканио. Когда, отодвинув капитана Моско, Краста замерла на пороге комнаты, которую полковник сделал своим кабинетом, — входить запросто к нему она не осмеливалась, — альгарвеец оторвал взгляд от бумаг.
— Заходите, моя дорогая, — промолвил он с обычной своей чарующе жестокой улыбкой, отложив стальное перо. — Чем могу служить?
— Это правда? — осведомилась Краста решительно. — Скажи, что это неправда!
— Хорошо, дорогая, это неправда, — покорно повторил Лурканио. Краста вздохнула облегченно, но ухмылка ее рыжеволосого любовника стала шире, и полковник осведомился: — А о чем, собственно, речь?
Краста уперла руки в бока. Ярость ее разгорелась мгновенно.
— Как?! — воскликнула она. — То, о чем все говорят, конечно!
— Все говорят разное. — Лурканио пожал плечами. — Обыкновенно глупости. И почти всегда — неправду. Думаю, я не слишком рисковал, назвав неправдой тот слух, что имели в виду вы, что бы это ни было.
Он сделал вид, будто поглощен документом. Чтобы ее променяли на какие-то бумаги, даже грозный полковник Лурканио, — этого Краста стерпеть не могла.
— Тогда почему Куусамо объявило войну Альгарве? — осведомилась она резко, как бичом хлестнула.
Привлечь внимание любовника ей удалось. Лурканио снова отложил перо и пристально посмотрел на маркизу. Улыбка сошла с его лица, сменившись выражением иного рода — таким, что Краста пожалела о своей вспыльчивости. Похоже, ей удалось привлечь внимание Лурканио даже слишком хорошо.