То втык, то ВТЭК…

«Он занимал, — писал „Крокодил“ (когда ещё существовал такой всесоюзный весёлый журнал), — достойное место в советской сатире…»

Сам Игорь Иванович при жизни решительно избегал всяких нескромных, выспренных определений, протестовал против ореола исключительности пишущего человека. Невозможно представить себе, чтобы он встал в позу: «Я — поэт». Зато он был скор на самые ироничные отзывы о собственном творчестве и в ответ на похвалу мог сказать: «Версифицировать сегодня может каждый образованный человек…»

Да, более или менее складно рифмовать в стране всеобщей грамотности умеют многие, но почти три десятилетия бессменно стоять на посту ведущего уральского поэта–сатирика пока мог только один человек — Игорь Тарабукин.

Его стихи и сегодня с нами, в

нашей памяти, во множестве цитирований. Нет слов, в его стихах встречаются реалии вчерашнего дня (ведь мы живём в своём времени). То бюрократ предстанет перед нами стопроцентно советским, мелькнёт предельно замшелый председатель колхоза, то редактор–перестраховщик, ныне вымерший, начнёт плести свои цензурные петли… Но вот, с другой стороны, предстают перед нами нетленными и даже ярко возрождёнными сто сорок три оракула–мыслителя из известного стихотворения «Оракулы». Во времена Игоря они вещали и крутились как флюгеры от имени и по поручению КПСС, а теперь как бы «от себя», от «демократии», разрешённой олигархической накипью, скупившей нефтяные вышки, телевизионный эфир и газеты. Каков заказ сегодняшних хозяев жизни?

Да, обнаруживается подчас некоторая прямолинейность. И это — увы! — тоже от того времени, от «отточенности» передовых статей газеты «Правда», которые нависали над страной скелетным указательным пальцем: только так думать, только так писать, только так жить. Тарабукин позволял себе отступления от этого единственного партийного «правильно». Само существование его как сатирика было вызовом тогдашнему строю. «У нас недостатки, а ему смешно…»

Пересказывать и комментировать стихотворения не будем. Неблагодарное занятие пересказывать поэзию. Читайте. Это запоминается. Пусть у вас в библиотеке будет книга уральского сатирика.

Феликс Вибе, август 2005 г. Протёрто кресло… В нём ПетровПять лет делами правилИ никаких других следовПо службе не оставил. Сама не светится Луна,У Солнца свет берёт она.Но как она на всех глядит,Какой спесиво–важный вид!…Прервёт читатель мой рассказ:— Луна… И что же тут такого?— Да так, встречалась мне не разЖена начальника большого.Руководящее кормилоЕго недурственно кормило!Роняя капли пота,Он встал, раскрывши рот,И ждёт…С какой же нотыНачальство запоёт? Всегда готов критиковатьБез скидки на чины и лица,Но прежде (чтоб не ошибиться!)Предпочитает точно знать:Кого?Как смело?С чем смешать?И как прикажете начать?А

в остальном похож сполнаНа Салтыкова–Щедрина! Себя в ряды философов зачисливИ списывая целые куски,Без всяких неудобств чужие мыслиНосил, как безразмерные носки.Его не считали невеждой.Он был и ни то и ни сё.Но слыл подающим надежды(Надеяться можно на всё!).Ходил в аспирантах он прежде,А нынче уже кандидат.Но вновь подаёт лишь надежды.(В обмен на приличный оклад!)  Петух расхвастался быку:— Вот сяду на плетеньДа закричу «ку–ка–ре–ку!»,И тотчас будет день!Кричал петух на всё село —Уснуть никто не мог…Однако солнце не взошло —Всему, увы, свой срок!Как часто слышишь на векуБесплодные «ку–ка–ре–ку!!».Смысл общественного долгаУяснял он долго–долго…Наконец дошло одно:— Что–то общество должно! Как человек я вас пойму,Но как директор я обязан…Как жаль, что трудно быть емуВсегда и тем и этим сразу!Здесь не читают, а считают,На полку ставя книги в ряд,И при покупке отмечаютЛишь цвет обложки и формат.Купил хозяин книги в средуИ всю неделю горд весьма,Что стал культурнее соседаНа целых… пять томов Дюма! Иван — везёт, Степан — ползёт,Фома — себя не кормит…А в среднем, как гласит отчёт,У всех троих всё в норме!Прочёл роман. Рецензию читаю.Хочу на всякий случай знать:Что как читатель одобряюИ что в нём буду отвергать?