Токио
Шрифт:
– Отойди, – сказал я Шуджин, схватил со спинки стула свое парчовое чанпао [49] и швырнул его, словно сеть, на птицу. Фазан запрыгал, забил крыльями, поднялся на фут в воздух, и рубашка, казалось, сама собой запрыгала по комнате, будто яркий разноцветный дух. Когда он приблизился ко мне, я нагнулся и быстро схватил птицу обеими руками. Выпрямившись, осторожно вынул фазана – сначала высвободил маленькую голову с незрячими глазами, затем крылья. Повернул птицу к Шуджин.
49
Мужской длиннополый халат.
– Он
– Слепой?
– Да. Возможно, из-за взрывов в Чжонгхуа…
– Нет! – Шуджин порывисто закрыла лицо руками. – Нет. Это самое худшее, что могло случиться, самое худшее! Золотистый фазан! Символ Китая. Его ослепили японцы. – Она вонзила себе в голову ногти, безумным взором обшарила комнату, словно искала чудесный способ спасения. – Это правда. Теперь все произойдет. Земля, наша земля. Японцы изувечат землю, они разрушат Драконовый порог [50] и…
50
Драконовый порог на реке Хуанхэ отличается необыкновенной силой течения.
– Ну, успокойся. Никакого Драконового порога не существует…
– Они разрушат Драконовый порог. Китай ожидает голод и засуха. Ослепят всех фазанов, не только этого. Всех. И людей – тоже. Они убьют нас в наших постелях и…
– Шуджин, прошу тебя, успокойся. Это всего лишь птица.
– Нет! Это не просто птица, это – золотистый фазан! Мы все умрем. – Она двигалась по комнате кругами, взмахивая в отчаянии руками. – Президент, твой драгоценный президент, твой верховный арбитр сбежал в Чунцин, словно преследуемая собака, а в Нанкине остались лишь бедные, больные и…
– Хватит!
– Ох! – воскликнула она, уронила руки и устремила на меня взор, полный неизбывного страдания. – Да, ты увидишь! Ты увидишь, что я права. – И, сказав это, выбежала из комнаты, деревянные башмаки громко застучали по ступеням.
Я долго стоял, глядя ей вслед, чувствовал, как кровь бьет в виски. Меня потрясло, что все изменилось так быстро. Я уже готов был снизойти до ее просьбы, приготовился бежать из города. Но ее насмешки настроили меня отстаивать позицию, в которой я и сам не был уверен.
Не знаю, сколько бы я еще так простоял, глядя на пустую лестницу, если бы фазан не стал колотиться. Я взял его одной рукой за лапки и быстро закрутил в воздухе – так в детстве учила меня мать. Затем встряхнул его, как стряхивают с одежды воду – раз, другой, пока шея птицы не сломалась. Крылья фазана слабо поднялись в предсмертной судороге. Потом я понес пернатую тушку в кухню.
Я редко хожу в кухню Шуджин, но сейчас это было единственное место, где мне хотелось находиться. Кухня меня успокаивала. Когда-то мальчиком я сидел на полу кухни и смотрел, как мать окунает кур в кипящую воду, чтобы перья стали мягкими. Сейчас и я налил в котел воды, зажег огонь и дождался, когда на поверхности появились пузырьки. Двигаясь, как во сне, я ошпарил птицу, держа ее за лапки. Затем уселся за стол, стал ощипывать. Мысли обратились к картине детства. Я вспомнил лицо матери в те дни, когда бизнес отца начал процветать и мы могли позволить себе служанку. Тогда она весь день проводила в кухне, терпеливо натирала солью вареных уток, заворачивала в ткань и укладывала на хранение. Птичьи внутренности она насаживала на вертел и высушивала в кладовке. Чан Кайши, думал я тупо, хочет, чтобы Китай смотрел в будущее. Но так ли просто народу вырвать прошлое из своего сердца?
Я ощипал птицу, осторожно заткнул голову под крыло, перевязал шпагатом. Так делала моя мать, так делали поколения китайских женщин. К моим рукам пристали яркие перышки. Я положил фазана в горшок и сел, дожидаясь, когда на поверхность поднимется кровавая пена.
Нанкин, 13
Прошлой ночью я заколотил дом досками. Прибил их гвоздями ко всем окнам и двери (Шуджин мне не помогала, потому что, по ее суеверным понятиям, вбивание гвоздей может вызвать уродство у ребенка). Весь вечер с Востока до нас доносились странные звуки. Перед тем как пойти спать, я приставил к стене железный прут. Кто знает, смогу ли я им воспользоваться? Утром нас разбудил отдаленный шум, похожий на гром. Полчаса назад Шуджин налила в кастрюлю воды, чтобы сварить на завтрак вермишель. Когда подошла к крану, чтобы сполоснуть пальцы, кран задрожал, и из него потекла лишь тонкая коричневая струйка. Что это значит? Неужели японцы…
Это происходит, даже когда я пишу! Единственная лампочка над моей головой погасла. Теперь мы… Мы теперь в полумраке, я едва вижу написанные мной слова. За домом слышны последние стоны выходящих из строя машин. Город закрывается от мира. Шуджин возится в кухне, пытаясь отыскать масляные лампы. В конце переулка слышен чей-то истерический крик.
Я не могу здесь больше сидеть. Я не могу сидеть ислушать. Я должен выяснить, в чем дело.
19
Я поднялась наверх. После жаркого сада дом показался очень темным и прохладным. В старой ванной, с зеленой плесенью между кафельной плиткой и выставленными наружу трубами, гуляло эхо. Я старательно мылась, задумчиво глядя на собственное отражение. Текущая вода делала все крупнее – заметны были серебристые волоски и поры на белой коже. Ши Чонгминг хочет, чтобы я вызвала Фуйюки на беседу. Вероятно, намекает, чтобы я с ним флиртовала, а для этого мне нужно быть сексуальной.
В больнице я постоянно выслушивала нотации относительно своего сексуального поведения, поэтому почти сразу решила, что было бы глупо сознаться, что я на самом деле думаю о мальчиках из микроавтобуса. Я догадывалась, что они скажут: «Ага! Видите? Абсолютно неадекватная реакция!» Правды я не сказала. После того как мальчики по очереди сделали свое дело, мы оделись и поехали обратно по шоссе А303. Никогда раньше не чувствовала я себя такой счастливой. Я не рассказала врачам, каким ярким мне тогда все казалось – сияли звезды, под колесами автомобиля бежала белая полоса. Четверо мальчиков кричали с задних пассажирских мест, чтобы водитель не ехал по ухабам так быстро. Я сидела впереди и подпевала песне, доносившейся из старого магнитофона. Неисправные динамики делали звучание хриплым и обрывистым. Внутри у меня было легко, словно бы мальчики вымыли из меня что-то темное и тайное.
Мы подъехали к тому месту деревенской дороги, где они меня впервые встретили. Водитель остановил машину на обочине. Двигатель продолжал работать. Водитель перегнулся через меня и открыл дверь. Я смотрела на него, не понимая.
– Ну, – сказал он, – всего хорошего.
– Что?
– Всего хорошего.
– Я что же, должна выйти?
– Да.
Некоторое время я молча на него смотрела. На его шее, чуть повыше воротника, заметила несколько прыщиков.
– Разве я не пойду с вами в паб? Вы говорили, что мы пойдем в паб. Я там никогда не была.
Он смял сигарету и вышвырнул в окно. На горизонте, за его левым плечом, все еще виднелась изумрудная полоса, по ней катились кучевые облака. Казалось, небо кипит.
– Не глупи, – сказал он. – Для паба ты еще слишком мала. Нас из-за тебя выгонят.
Я поглядела назад. Четыре головы отвернулись от меня, притворившись, что смотрят в окно. У светловолосого мальчика, сидевшего в самом конце салона, было такое серьезное лицо, будто он только что поймал меня на краже. Я взглянула на водителя, но он сурово смотрел в окно, а его пальцы нетерпеливо постукивали по рулю. Я открыла было рот, хотела возразить, но передумала. Свесила ноги и спрыгнула на дорогу.