Том 1. Ленька Пантелеев
Шрифт:
— Ну, что? Как? — набросились на него.
— Постойте, господа, минуточку, — бормотал он, радостно улыбаясь и в то же время озабоченно озираясь. — Где тут мое место будет? Я саквояжик оставил. Ах, вот он!.. Ну, слава тебе…
— Да что же там происходит? Вы узнали что-нибудь?
— Узнал, узнал… Дайте отдышаться. Радость-то какая!
Бородач садится, ставит себе на колени клеенчатый саквояж, вытирает платком лицо, плачет и бормочет:
— Свергнули, свергнули… Нету их больше, окаянных… И красной тряпки
Кто-то берет у него из рук бумагу и при свете свечного огарка громко читает:
— «Приказ. Параграф первый. На основании полномочий, данных мне главнокомандующим Северной Добровольческой армии, находящейся под верховным командованием генерала Алексеева, я, полковник Перхуров, вступил в командование вооруженными силами и во временное управление гражданской частью в ярославском районе, занятом частями Северной Добровольческой армии…»
— Послушайте, — говорит кто-то. — Откуда же здесь взялась Добровольческая армия?
— Не перебивайте! Не все ли равно?
— Очень даже не все равно.
— Сейчас, сейчас все расскажу, — бормочет бородач. И в то время, как остальные читают и слушают приказ мятежного полковника, он рассказывает соседям:
— Все, все точно узнал. Верного человека встретил — с Романовской мануфактуры конторщик. Он из нашего села, вроде как бы свойственник мне. Он здесь, на Власьевской живет, недалеко, возле монастыря, где, знаете, газетчик такой, вроде как бы на еврея или на армянина похож…
Леньке хочется дернуть рассказчика за бороду, — до того нудно и неинтересно он рассказывает.
— Кто же поднял восстание? — нетерпеливо спрашивает кто-то из слушателей.
— Рабочие подняли. Я ж говорю… С Дунаевской фабрики рабочие восстали, разгромили районный совдеп, перебили коммунистов и огромной массой направились в центр…
— Позвольте! Это что-то не того!..
— Да, да. Правду говорю. Со всех фабрик рабочие — не только с Дунаевской, а и с Нобеля, и с Большой мануфактуры, и с Константиновского…
— Чепуха!
Ленька обернулся. Это слово, — кажется, первое за весь день — произнес белокурый молодой человек в клетчатой куртке. Бородач тоже повернул голову.
— Позвольте! Это почему же вы так выражаетесь: чепуха?!
— А потому, что вы — попросту говоря, врете!
— Вру?
— Да, врете.
— А вы что же — сомневаетесь?
— Вот именно. Сомневаюсь.
— Ах, вот как? Значит, по-вашему, выходит, — рабочие довольны большевиками?
Молодой человек молчит. Ленька видит, как на его загорелых скулах ходят, подрагивают желваки.
— Значит, я говорю, вы считаете, что рабочий народ стоит за большевиков? Так, что ли, выходит?
— Знаете что, дяденька… Идите вы к черту! — сквозь зубы говорит белокурый. И, отвернувшись,
…Тем временем в подвал возвращаются один за другим и остальные разведчики. Никто из них ничего толком рассказать не может, но все в один голос заявляют, что восстание победило, что Советская власть в городе свергнута и что уже приступило к исполнению обязанностей какое-то новое «демократическое правительство».
— Послушайте, а что делается — там, наверху, в номерах? — спрашивает у одного из разведчиков Александра Сергеевна.
— Все в полном порядке, сударыня. Стекла выбиты, воздух чистый, за окнами, вместо соловьев, посвистывают пульки…
— А как вы считаете, — не слишком опасно будет подняться туда? У меня мальчик тяжело болен. Надо взять кое-что из гардероба…
— Гм… Не советую. А впрочем, дело вашей личной отваги.
— Мама… не ходи, — хрипит Ленька.
— Ничего, Лешенька. Посиди пять минуток. Я все-таки попробую, схожу.
— Мама, не надо, там же пули свистят!..
— Ничего, детка. Бог милостив. Как-нибудь. Я должна раздобыть хоть что-нибудь. Иначе ты окончательно простудишься.
— Давайте я схожу…
Это сказал молодой человек в клетчатом. Он вынул изо рта свой черный мундштук и без улыбки смотрит на Александру Сергеевну.
— Благодарю вас, — говорит она растроганно. — Вы очень любезны. Но ведь вам одному там все равно ничего не найти… Может быть, если вам не трудно, вы проводите меня? Все-таки мне будет не так страшно…
— Пожалуйста. Идемте, — говорит белокурый, поднимаясь с ящика.
…Мать уходит.
Ленька остается один, и в первый раз за этот день ему становится по-настоящему страшно. Чтобы не думать о матери, он старается внимательно слушать, о чем говорят вокруг. Но то, что он слышит, нисколько не умаляет его страха.
— Господа! Совершенно исключительные новости, — объявляет кто-то у входа в подвал. — Я только что был на улице и своими глазами видел последнюю сводку. Оказывается, восстанием охвачен не только Ярославль. Идут бои в Петрограде, в Москве, во многих городах Поволжья!
— Не может быть!..
— Я же вам говорю, своими глазами видел.
— А вы что, собственно говоря, восстание в Москве видели или сообщение об этом?
— Да… сообщение…
— Ведь вот Фомы неверные, — бормочет Ленькин сосед-бородач. — Радоваться надо, а они — «чепуха» да «не может быть»…
— А что на улицах?
— На улицах еще не совсем спокойно. Постреливают. Но, по всей видимости, сопротивление большевиков уже сломлено.
— Да, да, сломлено, сломлено, — бубнит Ленькин сосед, и опять у Леньки появляется желание схватить этого человека за бороду.