Том 1. Ленька Пантелеев
Шрифт:
Коридор стал похож на вокзал или на цыганский табор.
Александра Сергеевна разговорилась с какой-то немолодой, очень строгой на вид, грузной женщиной в круглых очках. Женщина оказалась сельской учительницей из уезда. Перед самым восстанием она приехала в Ярославль на какую-то педагогическую конференцию и застряла в гостинице. Все первые дни мятежа она провела у себя в номере. Накануне, когда она ходила за кипятком в ресторан, в номер ее попал снаряд. Пришлось перебраться в коридор.
— И вам не страшно здесь? — удивилась
— Да ведь не страшнее, сударушка, чем другим, — ответила учительница. — А я, вы знаете, что делаю, матушка? Я, когда уж очень сильно пулять начинают, зонтиком закрываюсь.
И учительница с улыбкой показала на большой черный зонт, который лежал у нее в изножий кровати.
Эта суровая на вид женщина оказалась не только бодрой и бесстрашной, но и доброй. Она угостила Леньку и Александру Сергеевну ржаными сухарями, чаем и зеленым луком, который она купила на рынке в воскресенье, когда еще не так опасно было ходить по городу.
— Я и вчера вылазку делала, — сказала она улыбаясь. — Но это уж я так, по бабьей глупости. Никакие рынки и магазины в городе, конечно, не торгуют.
— Но, скажите, что же будет дальше? — спросила Александра Сергеевна.
— А что же может быть? Будет то, что этих негодяев переловят и поставят к стенке. А вот что будет с городом? Вы слышите, что делается?
За стеной стоял грозный однообразный гул, настолько однообразный, что он не замечался, не резал уха, не мешал слушать и говорить, как не мешает слушать и говорить стук мельницы или паровой машины.
— Значит, вы думаете, что красные возьмут город? — сказала Александра Сергеевна.
— А вы что, — сомневались, матушка? — усмехнулась старуха.
— И Москву тоже, значит, возьмут? — вмешался в разговор Ленька. Учительница строго посмотрела на него из-под очков и сказала:
— Это кто же, по-твоему, должен ее взять?
— Красные.
— Зачем же им, скажи, брать ее, если они и отдавать ее не собирались?
— Как? Ведь говорили…
— Говорили? Мало ли что говорят…
Опять это «мало ли что говорят»!..
«Значит, опять наврали?» — сердито подумал Ленька.
В тот же день Александра Сергеевна и Ленька перебрались из подвала в коридор. Устроились рядом с учительницей, имени которой Ленька никак не мог запомнить: звали ее Нонна Иеронимовна Тиросидонская. Из соседнего номера выкатили большую двуспальную кровать, где-то в другом этаже раздобыли подушки. В номерах гулял ветер, пахло дымом. И хотя подходить к окнам мать строго-настрого запретила Леньке, он успел все-таки увидеть темное, задымленное небо, разбитый угол дома и повисшую на каменном выступе детскую кроватку с блестящими никелированными шишечками.
Чай пили в ресторане. Теперь там даже днем царил полумрак, окна были заложены мешками с песком, только в одном окне наверху была оставлена узкая щель, в которую,
Иногда появлялся в ресторане старик Поярков. С деланной улыбкой, больше чем обычно выпячивая живот, позвякивая связкой ключей, проходил он мимо пустой буфетной стойки, смахивал с прилавка бумажку, ставил на место стул, поправлял клеенку на столе.
— Ну, как? Что нового? — спрашивали у него.
— Отлично, отлично, — говорил он, потирая осунувшуюся щеку.
Однажды он подошел к столику, за которым сидели Александра Сергеевна и Ленька.
— Ну что, как, чиж паленый? — сказал он, потрепав Леньку за ухо. — Страшновато небось?
— Нет, — ответил Ленька. — Мы пгивыкли.
— Вон как! Быстро вы…
— Мы из Петрограда, — с улыбкой объяснила Александра Сергеевна.
— Вон что? Значит, воробьи стреляные?..
Хозяин постоял, поиграл ключами и хотел уже идти, но вдруг повернулся к Александре Сергеевне и сказал:
— Да, кстати, сударыня… я хотел спросить… Вы тут на днях разговаривали с молодым человеком…
— С каким молодым человеком?
— А такой… блондин… высокий… в курточке вроде как у жирафа…
Ленька взглянул на мать и увидел, как изменилось, стало напряженным, суровым и холодным ее лицо.
— Ах, я понимаю, о ком вы спрашиваете, — спокойно сказала она. — Действительно, оказалось, что мы с ним старые знакомые — еще по Петрограду. Это двоюродный брат одной моей гимназической подруги — Мальцевой. Вероятно, вы знаете — известный фабрикант Мальцев.
— Ну как же!.. Хрусталь и посуда.
— Вот, вот… А почему, собственно, вы интересуетесь им?
— Да так просто. Личность показалась знакомой. А где же он тут проживает?
— Если не ошибаюсь, он живет у своего дяди, где-то на Казанском бульваре.
— А дядю его вы тоже знаете?
— Нет, дядю не знаю.
— Так. Ну, извините… Не темно вам тут, у этой баррикады?
— Нет, благодарю вас, ничего…
Хозяин поклонился и отошел к буфету. Ленька еще раз посмотрел на мать. Она сидела все с тем же, незнакомым ему, суровым и напряженным лицом. Он ничего не сказал ей и ни о чем не спросил.
…В листовках и воззваниях, которые ежедневно выпускали мятежники, они сулили населению горы всякой благодати, сытую жизнь, вольную торговлю… На самом же деле они не смогли даже наладить снабжение обывателей продовольствием из тех запасов, которые в городе имелись. В Ярославле начинался голод.