Том 1. Ленька Пантелеев
Шрифт:
Он стоял у доски и покорно смотрел на учителя.
— Ну, что же ты?.. Пиши, — сказал учитель.
— Что писать?
— Как что писать? Доказывай теорему.
Ленька взял мел и тотчас положил его на место.
— Я не знаю, — сказал он тихо.
— Как? Не знаешь теоремы о вертикальных углах?
— Нет.
— Позволь… Но ведь мы повторяли эту теорему на прошлой неделе. Ты в классе был в это время?
— Был.
— Так чем же ты занимаешься, оболтус?! — рассердился учитель.
Он быстро поднялся, прошел к Ленькиной парте
— Это что такое?! Смотрите-ка…
— Оставьте! Не трогайте! — закричал Ленька, кидаясь к учителю.
— Смотрите-ка… Он, оказывается, пишет стихи!..
Ленька не успел выхватить тетрадку. Учитель отстранил его рукой и громко, с выражением, прочел:
— На мотив «Бродяга Байкал переехал»… Довольно мы, братья, страдали и тяжкое бремя несли, в боях мы свободу достали…
Ленька думал, что над ним будут смеяться. Но никто не смеялся. Наоборот, товарищи, которые до сих пор почти не замечали его, смотрели на него с почтительным удивлением: черт возьми! Здорово! Оказывается, у них в классе имеется свой поэт!
Учитель вернулся к своему столу.
— Стихи можно писать и дома, — сказал он уже не так сердито. — А в классе положено заниматься уроками.
Он задал Леньке еще несколько вопросов. Ни на один вопрос Ленька не ответил.
— Нет, это бог знает что, — опять рассердился учитель. — Ты с кем живешь? Отец у тебя есть?
— Нет, — ответил Ленька.
— С матерью?
— Нет.
— Значит, ты сирота? Кто же тебя воспитывает?
— Комсомол, — сказал Ленька дрогнувшим голосом.
— Кто? — не понял учитель.
— Комсомольцы… ребята меня воспитывают…
…В тот же день в школу примчался Юрка. Ленька сам ему все рассказал.
— Ничего, ничего, — утешал его Юрка. — Не огорчайся, Леничка. Уладится. Что же ты раньше молчал, дубинка этакая?
Ему действительно удалось все уладить. Он объяснил, что Ленька полтора года не учился, что в третий класс его приняли по ошибке. Заведующая школой хотела перевести мальчика классом ниже, но Юрка не сразу согласился на это. Вечером он говорил Леньке:
— Есть, Леничка, два выхода… Или перейти во второй класс. Это выход простой и легкий. Или — остаться в третьем и догонять товарищей. Это выход сложный и почетный…
— Как же мне догнать их, — сказал Ленька, — если они уже теоремы проходят?!
— Догнать, дорогой, всегда можно. Надо только быстрей бегать, больше и веселей заниматься.
— Трудно, — сказал Ленька.
— Трудно? А ты думаешь, нашим бойцам на фронте легко? А всему нашему государству Советскому легко? Ты знаешь, кто-то подсчитал, что против нас четырнадцать держав воюет… А? А мы одни… И при этом отстали от своих врагов в некоторых отношениях не на один, а, может быть, на целых пять классов. У них — техника, у них — пушки, у них — золота до чертовой матери. А у нас с тобой одни дыры да заплаты, как на тришкином кафтане. А ведь победим-то в конце концов мы, а не они? Правильно ведь?
—
Юрка засмеялся и обнял мальчика за плечи.
— Ты, Леничка, не бойся, не дрейфь, — сказал он. — Я тебе помогу.
Ленька не ушел из третьего класса. Он занимался теперь с утра до вечера. Он запретил себе читать книги. Он не ходил в городской клуб «Аудитория», когда там показывали кинокартины или выступали приезжие артисты. Даже свою оперу «Гнет» он временно забросил. Забежав после школы в коммунальную столовую и наскоро пообедав по курсантскому талончику, он шел домой, в горком, забирался с ногами на большую теплую плиту, обкладывался учебниками и тетрадками и до вечера зубрил физику, алгебру и геометрию. А вечером он шел к Юрке, или Юрка сам приходил в горком, и они опять занимались.
Выступать в роли репетитора Юрке было нелегко: еще до революции, после гибели отца, он ушел, не доучившись, из Казанского промышленного училища, и теперь ему приходилось многое воскрешать в памяти.
И все-таки через месяц Ленька уже не чувствовал себя таким дураком на уроках математики и физики. Наконец наступил день, когда он принес и с гордостью показал Юрке первую хорошую отметку по геометрии.
— Вот видишь, — сказал Юрка. — Не так все ужасно, как тебе казалось.
— Без тебя я все равно не догнал бы, — сказал, покраснев, Ленька.
— Глупости, Леничка. Паникуешь. Это у тебя, прости меня, пожалуйста, от твоего дурацкого мелкобуржуазного происхождения. Тебе индустриальная закалка нужна. Тебя бы на завод, казак, — вот это бы дело! Как у тебя, кстати, с практическими в мастерских?
— Ничего. Получше теперь.
— Табуретку сделал?
— Нет. Меня теперь Иван Иванович токарному делу учит.
В мастерских Ленька тоже начинал теперь все с азов. Инструктор Иван Иванович научил его строгать, дал ему сосновый брусок и велел выстрогать его не спеша до толщины двух дюймов. Ленька испортил пять или шесть брусков и наконец добился своего: сделал точно. Тогда его поставили к токарному станку.
Он уже входил во вкус работы. Он испытывал незнакомую ему раньше радость, когда из бесформенного куска дерева ему удавалось выточить какую-нибудь незамысловатую шпульку или балясину. Это было почти так же приятно, как сочинить удачную строчку в стихотворении или придумать рассказ. Руки его огрубели, в мышцах прибавилось силы. Приятно было, умываясь после работы, замечать, как с каждым разом все крепче и солиднее становятся твои мускулы.
…И в классе он не чувствовал себя теперь таким одиноким, как раньше. Хотя никто не читал его пьесы и стихов, о нем уже ходила по школе слава, как о сочинителе. Опера «Гнет» все еще лежала недописанная, и Ленька уже почти забыл о ней, когда однажды в уборную, куда он зашел покурить, прибежал его сосед по классу Ахмет Сарымсаков и сообщил, что Леньку зачем-то разыскивают ученики старшего класса. Оказалось, что это делегация драматического кружка.