Том 19. Посмертные претензии
Шрифт:
Посмертные претензии
1
Арена Бланка была перед ним. Песок, окаймлявший маленькую бухту, был настолько белым, что глазам было больно на него смотреть. За песком протянулась полоса старых деревянных построек, необычайно узких и вытянутых, с плоскими крышами. Впечатление не меняло даже то, что они недавно были выкрашены веселыми красками: желтой, голубой, ярко-зеленой. Все равно казались мрачными на зимнем солнце. Над ними в небе безраздельно царствовали беззаботные
Такими же суровыми и унылыми выглядели и омытые дождями холмы, отгораживающие это местечко от остального мира.
Острое чувство одиночества не покидало его с тех пор, как три месяца назад они расстались с Дутом. И виноваты в этом были умершие: умерший Дуга, мальчишка-француз, который сломал себе шею на сумасшедшем повороте на ипподроме Ле-Мана, и его собственный умерший, седеющий декоратор, погибший от рака в больнице.
Они с Дутом были неразлучны, но мертвые вклинились между ними. Чувствуя их постоянное присутствие, они стали относиться друг к другу с той омерзительной внимательностью, с которой люди подменяют на похоронах любовь. Так жить дальше было невозможно, и они расстались.
В том месте, где дорога доходила до пляжа, сгрудился десяток почтовых ящиков — неуклюжие разноцветные металлические цветы, торчащие на подпорках, глубоко ушедших в жесткую траву, растущую на дюнах. Ящик с дощечкой «Стэннард» был розового цвета, что, как он полагал, означало, что ящик относится к розовому дому с левой стороны на самом мысу.
Он извлек сигарету из кармана, в другом нашел зажигалку, повернул колесико.
Дорога когда-то была покрыта гудроном, но песок и трава постепенно возвращали ей первоначальный вид. На мысе от нее осталась лишь едва заметная колея: здесь на дорогу постоянно набрасывался ветер, соленые брызги, иной раз даже волны.
Под колесами машины трещали ракушки, потрескивали принесенные океаном сучья.
Нижняя часть розового дома была превращена в гараж. Покосившаяся дверь была поднята. Внутри стоял многоместный легковой автомобиль марки «форд» образца 50-х годов, во многих местах с него облезла краска.
Щелкнув зажигалкой, он закурил сигарету, затянулся разок и вылез из машины, оставив ее тут же на дороге. В этом уединенном месте она не создаст пробки.
Поднявшись по деревянным ступенькам, он очутился на крыльце. Кнопка звонка побелела от соли, но звонок действовал. Загремела какая-то посуда, раздались быстрые шаги. Дверь распахнулась. Женский голос пронзительно закричал:
— Где ты пропадал? Неужели было трудно позвонить?
Голос замолк. Это была женщина. Она попыталась улыбнуться, но образовавшиеся при этом линии у рта говорили о напряжении и тревоге в ее жизни. Что-то погасило блеск ее глаз, они утратили присущую им голубизну, стали такими же выцветшими, как и ее мужская рубашка, заправленная в юбку из грубой хлопчатобумажной ткани. Надетые на босу ногу бесформенные башмаки тоже не украшали эту особу. Руки у нее были в мыльной пене. Она обтерла их об юбку
— Извините, — заговорила снова она, — я ожидала другого человека. Кто вы такой?
— Меня зовут Дэвид Брендстеттер. Я следователь по претензиям страховой компании «Медальон».
Он протянул ей свое служебное удостоверение, но она не взглянула на него. Ее глаза были прикованы к его лицу.
— Следователь?
— Я ищу Питера Оутса. Он живет здесь?
— Ох, только не говорите мне, что имеются какие-то неполадки со страховкой! Джон всегда…
— Страховка в порядке, — прервал он ее. — Могу ли я поговорить с Питером Оутсом?
— Его здесь нет.
У нее поникли плечи.
— Я бы очень хотела, чтобы он был тут… Я никак не могу его разыскать. Ведь он даже не знает о смерти отца.
Ей было больно это выговорить, она закусила губу и стряхнула навернувшуюся на глаза слезу.
— Послушайте, мистер Бренд…
Она позабыла фамилию, так случалось со многими людьми, слышавшими ее впервые.
Он повторил ее еще раз.
— А ваша фамилия Стэннард?
— Да. Эйприл Стэннард.
Она кивнула головой.
— Послушайте, войдите в дом. Может, я смогу вам помочь? — Поспешно рассмеялась и добавила: — Или, возможно, вы сможете мне помочь… Похоже, что полиции нет ни до чего дела.
Она отошла от двери.
— Заранее прошу извинения за беспорядок в доме.
Дэйв плохо видел после яркого солнца снаружи. Потом он услышал звук раздвигаемых цветных занавесей. Передняя стена в доме была из сплошного стекла с прекрасным видом на бухту. Стекло затуманилось от соли, но комната была хорошо видна. Заброшенная, вот как можно было ее охарактеризовать. Пыль покрывала полированную мебель, не новую, но привыкшую к заботливому уходу. Чехлы нуждались в утюжке. Кое-где в углах повисла паутина. На кофейном столике стояли немытые тарелки с остатками давно съеденных продуктов, кофейные чашки, полрюмки загустевшего вина, которое так никогда и не будет выпито.
— Садитесь, — предложила она. — Я приготовлю вам кофе.
Он опустился на кушетку, свалив при этом три книги, примостившиеся на самом уголке кофейного столика. Это были тяжелые фолианты в красивых сафьяновых переплетах с металлическими украшениями XVIII или XVII века.
Он потянулся за ними, но она первой подняла их с пола.
— Я сейчас уберу, чтобы они вам не мешали.
Две стены снизу доверху были сплошь заставлены книжными полками. Она не смогла найти для книг свободного места.
— Как странно, я что-то их не припоминаю…
Она поставила две книги на пол, прислонив их к полке, третью раскрыла и тихонько присвистнула: «Путешествие Кука. Первое издание». Секунду она хмурилась, затем пожала плечами, поставила эту книгу рядом с двумя первыми и нагнулась над гостем, чтобы забрать грязную посуду и смятый в чьем-то кармане конверт — английская марка, элегантная надпечатка сверху.
— Я совершенно не убираюсь, — заговорила она. — Мне очень стыдно. Здесь все до сих пор в таком виде, как он оставил.