Том 2. Миргород

Гоголь Николай Васильевич

„Вот, таки нужно помянуть чорта. Эй, Иван Никифорович! Вы вспомните мое слово, да уже будет поздо: достанется вам на том свете за богопротивные слова.“

„Чем же я обидел вас, Иван Иванович? Я не тронул ни отца, ни матери вашей. Не знаю, чем я вас обидел.“

„Полно уже, полно Иван Никифорович!“

„Ей богу я не обидел вас, Иван Иванович!“

„Странно, что перепела до сих пор нейдут под дудочку.“

„Как вы себе хотите, думайте что вам угодно, только я вас не обидел ничем.“

„Не знаю, отчего они нейдут“, говорил Иван Иванович,

как бы не слушая Ивана Никифоровича. „Время ли не приспело еще, только время, кажется, такое, какое нужно.“

„Вы говорите, что жита хорошие.“

„Восхитительные жита, восхитительные!“ За сим последовало молчание.

„Что это вы, Иван Никифорович, платье развешиваете?“ наконец сказал Иван Иванович.

„Да прекрасное, почти новое платье загноила проклятая баба. Теперь проветриваю, сукно тонкое, превосходное, только вывороти — и можно снова носить.“

„Мне там понравилась одна вещица, Иван Никифорович.“

„Какая?“

„Скажите пожалуйста, на что вам это ружье, что выставлено выветривать вместе с платьем?“ Тут Иван Иванович поднес табаку. „Смею ли просить об одолжении?“

„Ничего, одолжайтесь! я понюхаю своего!“ При этом Иван Никифорович пощупал вокруг себя и достал рожок. „Вот глупая баба, так она и ружье туда же повесила! Хороший табак жид делает в Сорочинцах. Я не знаю, что он кладет туда, а такое душистое! На канупер немножко похоже. Вот возьмите, разжуйте немножко во рту. Не правда ли, похоже на канупер? возьмите, одолжайтесь!“

„Скажите, пожалуйста, Иван Никифорович, я всё насчет ружья, что вы будете с ним делать? ведь оно вам не нужно.“

„Как не нужно? а случится стрелять.“

„Господь с вами, Иван Никифорович, когда же вы будете стрелять? Разве по втором пришествии. Вы, сколько я знаю и другие запомнят, ни одной еще качки [5] не убили, да и ваша натура не так уже господом богом устроена, чтоб стрелять. Вы имеете осанку и фигуру важную. Как же вам таскаться по болотам, когда ваше платье, которое не во всякой речи прилично назвать по имени, проветривается и теперь еще, что же тогда? Нет, вам нужно иметь покой, отдохновение. (Иван Иванович, как упомянуто выше, необыкновенно живописно говорил, когда нужно было убеждать кого. Как он говорил! Боже, как он говорил!) Да, так вам нужны приличные поступки. Послушайте, отдайте его мне!“

5

Т. е. утки.

„Как можно! это ружье дорогое. Таких ружьев теперь не сыщете нигде. Я еще как собирался в милицию, купил его у турчина. А теперь бы то так вдруг и отдать его! Как можно? это вещь необходимая.“

„На что же она необходимая?“

„Как на что? А когда нападут на дом разбойники… Еще бы не необходимая. Слава тебе господи! теперь я спокоен и не боюсь никого. А отчего? Оттого, что я знаю, что у меня стоит в коморе ружье.“

„Хорошее ружье! Да у него, Иван Никифорович, замок испорчен.“

„Что ж что

испорчен? Можно починить. Нужно только смазать конопляным маслом, чтоб не ржавел.“

„Из ваших слов, Иван Никифорович, я никак не вижу дружественного ко мне расположения. Вы ничего не хотите сделать для меня в знак приязни.“

„Как же это вы говорите, Иван Иванович, что я вам не оказываю никакой приязни? Как вам не совестно! Ваши волы пасутся на моей степи и я ни разу не занимал их. Когда едете в Полтаву, всегда просите у меня повозки, и что ж? разве я отказал когда? Ребятишки ваши перелезают чрез плетень в мой двор и играют с моими собаками — я ничего не говорю: пусть себе играют, лишь бы ничего не трогали! пусть себе играют!“

„Когда не хотите подарить, так пожалуй поменяемся.“

„Что ж вы дадите мне за него?“ При этом Иван Никифорович облокотился на руку и поглядел на Ивана Ивановича.

„Я вам дам за него бурую свинью, ту самую, что я откормил в сажу. Славная свинья! Увидите, если на следующий год она не наведет вам поросят.“

„Я не знаю, как вы, Иван Иванович, можете это говорить. На что мне свинья ваша? Разве чорту поминки делать.“

„Опять! без чорта таки нельзя обойтись! Грех вам, ей богу грех, Иван Никифорович!“

„Как же вы, в самом деле, Иван Иванович, даете за ружье, чорт знает что такое: свинью.“

„Отчего же она, чорт знает что такое, Иван Никифорович?“

„Как же, вы бы сами посудили хорошенько. Это таки ружье — вещь известная; а то чорт знает что такое: свинья. Если бы не вы говорили, я бы мог это принять в обидную для себя сторону.“

„Что ж нехорошего заметили вы в свинье?“

„За кого же в самом деле вы принимаете меня? чтоб я свинью…“

„Садитесь, садитесь! не буду уже… Пусть вам остается ваше ружье, пускай себе сгниет и перержавеет, стоя в углу в коморе — не хочу больше говорить о нем.“

После этого последовало молчание.

„Говорят“, начал Иван Иванович: „что три короля объявили войну царю нашему.“

„Да, говорил мне Петр Федорович; что ж это за война? и отчего она?“

„Наверное не можно сказать, Иван Никифорович, за что она. Я полагаю, что короли хотят, чтобы мы все приняли турецкую веру.“

„Вишь дурни, чего захотели!“ произнес Иван Никифорович, приподнявши голову.

„Вот видите, а царь наш и объявил им за то войну. Нет, говорит, примите вы сами веру Христову!“

„Что ж? ведь наши побьют их, Иван Иванович!“

„Побьют. Так не хотите, Иван Никифорович, менять ружьеца?“

„Мне странно, Иван Иванович, вы кажется человек известный ученостью, а говорите как недоросль. Что бы я за дурак такой…“

„Садитесь, садитесь. Бог с ним! пусть оно себе околеет; не буду больше говорить!…“

В это время принесли закуску.

Иван Иванович выпил рюмку и закусил пирогом с сметаною. „Слушайте, Иван Никифорович. Я вам дам, кроме свиньи, еще два мешка овса, ведь овса вы не сеяли. Этот год, всё равно, вам нужно будет покупать овес.“