Том 2. Поэмы

Лермонтов Михаил Юрьевич

114

И там проказник был препоручен Старухе-тетке самых строгих правил. Свет утверждал, что резвый Купидон Ее краснеть ни разу не заставил. Она была одна из тех княжен, Которые, страшась святого брака, Не смеют дать решительного знака И потому в сомненье ждут да ждут, Покуда их на вист не позовут, Потом остаток жизни, как умеют, – За картами клевещут и желтеют.

115

Но иногда какой-нибудь лакей, Усердный, честный, верный, осторожный, Имея вход к владычице своей Во всякий час, с покорностью возможной, В

уютной спальне заменяет ей Служанку, то есть греет одеяло, Подушки, руки, ноги… Разве мало Под мраком ночи делается дел, Которых знать и черт бы не хотел, И если бы хоть раз он был свидетель, Как сладко спит седая добродетель.

116 [91]

Шалун был отдан в модный пансион, Где много приобрел прекрасных правил. Сначала пристрастился к книгам он, Но скоро их с презрением оставил. Он увидал, что дружба, как поклон, – Двусмысленная вещь; что добрый малый – Товарищ скучный, тягостный и вялый; Чуть умный – и забавен и сносней, Чем тысяча услужливых друзей, И потому (считая только явных) Он нажил в месяц сто врагов забавных.

91

В строфах 116–119 описание пансиона и Московского университета имеет автобиографический характер.

117

И снимок их, как памятник святой, На двух листах, раскрашенный отлично, Носил всегда он в книжке записной, Обернутой атласом, как прилично, С стальным замком и розовой каймой. Любил он заговоры злобы тайной Расстроить словом, будто бы случайно; Любил врагов внезапно удивлять, На крик и брань – насмешкой отвечать, Иль, притворясь рассеянным невеждой, Ласкать их долго тщетною надеждой.

118

Из пансиона скоро вышел он, Наскуча всё твердить азы да буки, И наконец в студенты посвящен, Вступил надменно в светлый храм науки. Святое место! Помню я, как сон, Твои кафедры, залы, коридоры, Твоих сынов заносчивые споры: О боге, о вселенной и о том, Как пить: ром с чаем или голый ром; Их гордый вид пред гордыми властями, Их сюртуки, висящие клочками.

119

Бывало, только восемь бьет часов, По мостовой валит народ ученый. Кто ночь провел с лампадой средь трудов, Кто в грязной луже, Вакхом упоенный; Но все равно задумчивы, без слов Текут… Пришли, шумят… Профессор длинный Напрасно входит, кланяется чинно, – Он книгу взял, раскрыл, прочел… шумят; Уходит, – втрое хуже. Сущий ад!.. По сердцу Сашке жизнь была такая, И этот ад считал он лучше рая.

120

Пропустим года два… Я не хочу В один прием свою закончить повесть. Читатель знает, что я с ним шучу, И потому моя спокойна совесть, Хоть, признаюся, много пропущу Событий важных, новых и чудесных. Но час придет, когда, в пределах тесных Не заключен и не спеша вперед, Чтоб сократить унылый эпизод, Я снова обращу вниманье ваше На те года, потраченные Сашей…

121

Теперь героев разбудить пора, Пора привесть в порядок их одежды. Вы вспомните, как сладостно вчера В объятьях неги и живой надежды Уснула Тирза? Резвый бег пера Я не могу удерживать серьезно, И потому она проснулась поздно… Растрепанные

волосы назад Рукой откинув и на свой наряд Взглянув с улыбкой сонною, сначала Она довольно долго позевала.

122

На ней измято было всё, и грудь Хранила знаки пламенных лобзаний. Она спешит лицо водой сплеснуть И кудри без особенных стараний На голове гребенкою заткнуть; Потом сорочку скинула, небрежно Водою обмывает стан свой нежный… Опять свежа, как персик молодой. И на плеча капот накинув свой, Пленительна бесстыдной наготою, Она подходит к нашему герою,

123

Садится в изголовье и потом На сонного студеной влагой плещет. Он поднялся, кидает взор кругом И видит, что пора: светелка блещет, Озарена роскошным зимним днем; Замерзших окон стекла серебрятся; В лучах пылинки светлые вертятся; Упругий снег на улице хрустит, Под тяжестью полозьев и копыт, И в городе (что мне всегда досадно) Колокола трезвонят беспощадно…

124

Прелестный день! Как пышен божий свет! Как небеса лазурны!.. Торопливо Вскочил мой Саша. Вот уж он одет, Атласный галстук повязал лениво, С кудрей ночных восторгов сгладил след; Лишь синеватый венчик под глазами Изобличал его… Но (между нами, Сказать тихонько) это не порок. У наших дам найти я то же б мог, Хоть между тем ручаюсь головою, Что их невинней нету под луною.

125

Из комнаты выходит наш герой, И, пробираясь длинным коридором, Он видит Катерину пред собой, Приветствует ее холодным взором, И мимо. Вот он в комнате другой: Вот стул с дрожащей ножкою и рядом Кровать; на ней, закрыта, кверху задом Храпит Параша, отвернув лицо. Он плащ надел и вышел на крыльцо, И вслед за ним несутся восклицанья, Чтобы не смел забыть он обещанья:

126

Чтоб приготовил модный он наряд Для бедной, милой Тирзы, и так дале. Сказать ли, этой выдумке был рад Проказник мой: в театре, в пестрой зале Заметят ли невинный маскарад? Зачем еврейку не утешить тайно, Зачем толпу не наказать случайно Презреньем гордым всех ее причуд? И что молва? – Глупцов крикливый суд, Коварный шепот злой старухи, или Два-три намека в польском иль в кадрили!

127

Уж Саша дома. К тетке входит он, Небрежно у нее целует руку. «Чем кончился вчерашний ваш бостон? Я б не решился на такую скуку, Хотя бы мне давали миллион. Как ваши зубы?.. А Фиделька где же? Она являться стала что-то реже. Ей надоел наш модный круг, – увы, Какая жалость!.. Знаете ли вы, На этих днях мы ждем к себе комету, Которая несет погибель свету?..

128

«И поделом, ведь новый магазин Открылся на Кузнецком, – не угодно ль Вам посмотреть?.. Там есть мамзель Aline, Monsieur Dupr'e, Durand, француз природный, Теперь купец, а бывший дворянин; Там есть мадам Armand; там есть субретка Fanchaux – плутовка, смуглая кокетка! Вся молодежь вокруг ее вертится. Мне ж всё равно, ей-богу, что случится! И по одной значительной причине Я только зритель в этом магазине.