Том 2
Шрифт:
— Я доставлю письмо Джучи-хану, — сказал Хаджи Рахим, — и никто не прочтет его. Я выдолблю отверстие в моем посохе, вложу туда письмо и залеплю его воском. Но удастся ли добраться до великого хана? Он теперь воюет в Кипчакской степи, где рыщут шайки, убивая встречных. Я подобен букашке, которая здесь ползет у твоих ног по дорожке сада. Что со мной будет, когда я выйду из-под защиты твоей могучей руки? Я не боюсь «черного джигита», но на первой же заставе меня схватит монгольский караул и разрубит на части.
Махмуд-Ялвач нагнулся,
— Подобно этому жучку, ты проберешься там, где не пройдут тысячи воинов. Ты, как священный дервиш, опять накинешь свой старый плащ, возьмешь покорного осла и нагрузишь его книгами. А чтобы тебя не задержали монгольские заставы, я выдам тебе золотую пайцзу с соколом.
— А что мне делать с моим младшим братом Туганом?
— Ты его возьмешь с собой как ученика. А там, в лагере Джучи-хана, он научится воинскому делу. Станет опытным джигитом. Да будет легка тебе дорога!
— Будь спокоен, я все сделаю.
— Когда ты окончишь свой путь, то помолись за меня, я человек старый, который тебе доброжелательствует.
Глава четвертая
«ЧЕРНЫЙ ВСАДНИК»
Хаджи Рахим и Туган отправились в путь под вечер и примкнули к веренице поселян, возвращавшихся с базара с пустыми корзинами. Постепенно все спутники один за другим свернули в стороны, к своим обгоревшим селениям.
Хаджи Рахим шел ровной, размеренной походкой, напевая по привычке арабские песни. Туган уже сильно вырос. Из-под голубой чалмы, как подобает юноше, выбивался длинный черный завиток волос и падал на плечо. Он закинул за спину дорожный мешок и, опираясь на длинную палку, легко взбегал на встречные холмы и всматривался в даль, в уходящие в сизую дымку горы, оглядывался кругом, все стараясь заметить, все понять. Он жил теперь полной, счастливой жизнью, казавшейся особенно радостной после тяжелых месяцев, проведенных в мрачном сыром подземелье гурганджской тюрьмы.
Черный осел, поводя длинными ушами, семенил крепкими копытцами. В навьюченных на осла мешках хранились книги и свитки арабских и персидских поэтов и запас еды на несколько дней.
Иногда вдали показывалось облачко пыли, затем из-за деревьев появлялись несколько монгольских всадников, окружавших знатного начальника, «даругу», или охранявших медленно выступавших верблюдов, навьюченных мешками с зерном. Один из монголов отделялся от других, подлетал к Хаджи Рахиму и кричал:
— Ты кто? Куда идешь?
Хаджи Рахим молча сдвигал свою шапку на затылок, и на его лбу показывалась прикрепленная к тонкому обручу золотая пластинка с изображением летящего сокола. Тогда медленно опускалась поднятая рука с плетью, и монгол, воскликнув: «Байартай! Уррагш!» [130] — круто поворачивал коня
А дервиш, надвинув на лоб свою остроконечную шапку, снова шагал и запевал новую песню:
Шагай же вперед, мой черный Бекир, под пенье, Туда, где душе скитаться живой опасно. Довольно людей в постели своей скончалось, Лишь трусам упасть на красный песок ужасно…130
Байартай! Уррагш! — До свиданья! Вперед!
В пустынном месте из-за холма неожиданно вылетели четыре всадника и остановились поперек тропы.
— Стойте! — закричал один из них, старик с глубокими морщинами на загоревшем до черноты лице. — Как твое имя?
— Довольство, простор и благополучие тебе! — ответил дервиш. — Почему тебе нужно мое имя?
— Я узнал тебя! От меня не уйдешь! Ты был писцом у мусульманина Махмуд-Ялвача, постыдно продавшегося монголам. Ты помогал ему грабить народ и за это сейчас испытаешь острое лезвие моего меча.
— В твоих словах две капли чистой истины, а все остальное мутный поток черной лжи.
— Как лжи? — воскликнул яростно старик и вытащил из ножен кривую саблю.
— Верно, что я был писцом у почтенного мусульманина Махмуд-Ялвача, верно, что я достоин смерти и ее увижу, ибо кто сможет убежать от нее? Но я никогда никого не грабил, а только записывал на длинных свитках награбленное монголами и писал прошения всем обиженным, кто приходил к Махмуд-Ялвачу с жалобами и просьбами заступиться.
— Если ты, дервиш, не хочешь потерять здесь, на этом месте, твой колпак вместе с головой, — продолжал кричать старик, — то ты сейчас же последуешь за нами, и не пробуй убежать.
— Я всегда иду к тем, кто зовет меня, — сказал невозмутимо дервиш. — Но ты мне не сказал твоего имени. На кого мне пожаловаться Аллаху, если ты завлечешь нас в пучину гибели?
— Прежде чем Аллах тебя рассудит, тебя рассудит меч «черного джигита», — ответил один из всадников. — С нашим начальником тебе будет не до шуток.
Всадники, свернув с дороги, направились прямо к северу, углубляясь в раскаленные желтые пески. Редкая жесткая трава, кое-где кусты сквозистого тамариска, торопливо разбегавшиеся ящерицы делали местность мрачной и унылой. Туган шептал Хаджи Рахиму:
— Неужели пришел наш конец? Зачем только ты согласился на этот ненужный путь! Как тихо и счастливо мы жили в Самарканде.
— Не надо роптать раньше времени, — отвечал дервиш. — Сегодняшний день еще не кончился, а будущее полно неожиданностей.