Том 3
Шрифт:
— Я, сынок, должен беспременно его увидеть. Ведь грамотку я принес от отца Вениамина, бывшего духовника тысяцкого воеводы Дмитрия.
— Говорю: лучше отойди от греха! — резко ответил дружинник. — Все одно не пущу!
В это время к воротам подлетел взмыленный могучий конь и остановился, удержанный сильной рукой всадника. За ним, гремя ратными доспехами, примчался еще десяток конных воинов.
— Здоров буди, воевода Дмитро! — приветствовал всадника стоявший у ворот дружинник.
— Спасибо, Степан! — зычным голосом
— Князь в гриднице, спешно снаряжается в путь-дорогу. Сейчас я тебе открою ворота.
— Снаряжается в дорогу? — удивился приехавший. — Верно, в поход?
— Князь сам тебе скажет, а нам неведомо.
Всадник соскочил с коня и увидел перед собой тощего монаха. Тот, загородив дорогу, кланялся в пояс:
— Позволь слово молвить.
— Ты с каким челобитьем, святой отче, кто тебе надобен?
— Ежели князю Даниле недосуг перед дорогой, то я и за тебя вознесу молитвы к Господу, если ты меня выслушаешь.
— Говори, только поскорее, а то и мне недосуг.
— Я прибыл издалеча, из Царьграда, а перед тем был еще во святом граде Иерусалиме. Через низовья Днепра я плыл на ладье и в месте незнаемом увидел, как степняки принесли на берег умиравшего иеромонаха Вениамина.
— Отец Вениамин? Не тот ли, которого я знал?
— Истину рек: он самый. Принесли его мирные кочевники, чада его духовные, святое крещение принявшие. Отец Вениамин их крестил.
— А со степняками приднепровскими ты говорил? Что они замышляют? Супротив нас или с нами?
— Об этом я и хочу речь повести. Степняки сами у нас подмоги просят. Говорят, что уже видели татарские разъезды по другую сторону Днепра. Подъезжали, сказывают, конники, страшные, лохматые, захватили несколько рыбарей и с ними назад в степь умчались. Степняки днепровские теперь стали наши дружки, и они нас молят: «Ты, говорят, спроси Киевского князя, как нам быть: держаться ли своих заповедных мест или уходить дальше к уграм? Будет ли Киев рубиться против татар или киевляне, покинув город, укроются в лесных Карпатах?»
Тысяцкий в гневе воскликнул:
— Так я и знал, что здесь уже беды натворили! Нет твердой руки! Всё князья меняются! Разве можно нынче покинуть Киев? Этакую твердыню! Идем к князю, отче. Как звать-то тебя?
— Мефодием звать. Иеромонах Мефодий, родом я из Переяславля-Залесского.
— А отец Вениамин тоже с тобою прибыл?
— Нет, преславный воевода! Отдал он Господу свою праведную душу на берегу Днепра, и там же я схоронил его иссохшее бренное тело. Сам он, умирая, просил меня об этом. Оттого я и задержался. Приехал сюда я на клячонке, ее мне дал окрещенный старшина степняков вместе с требником отца Вениамина. А святое Евангелие его заветное старшина просил оставить в память их первоучителя.
— Упокой, Господи, душу праведника отца Вениамина в селениях райских! — сказал воевода и перекрестился.
— А ты пойди к настоятелю Десятинной
Ворота были уже открыты. Передав дружиннику поводья своего рослого коня, тысяцкий пошел вперед.
Тысяцкий Дмитро поднялся по запорошенным снегом ступеням в просторные сени, где сидели несколько дружинников. Увидев своего воеводу, они вскочили и выпрямились.
Разглаживая длинные свесившиеся усы, гордый, суровый, вошел тысяцкий в гридницу. Знакомый покой — просторный, с дубовыми скамьями вдоль стен. Против двери, у задней стены, длинный стол на точеных ножках, покрытый бархатной скатертью. Как будто все по-прежнему…
Повернувшись к переднему углу, Дмитро перекрестился на образа в серебряных окладах. Три золоченые лампадки на цепочках спускались с потолка, и в них тихо мерцали неугасимые огоньки, зажженные еще ранней весной в «страстную седмицу». Несколько поставцов раньше были уставлены драгоценными блюдами, кубками, чарками, ковшами серебряными и золотыми, — многие из них передавались из рода в род, захваченные в походах. Сейчас большая часть драгоценностей была убрана.
По стенам всегда было развешано охотничье и боевое оружие. И про него много можно было рассказать: когда и в каких боях и у каких степных удальцов оно было отбито. Почему же теперь и его нет?
В гридницу стали входить призванные князем бояре и именитые люди киевские, — степенные, в дорогих кафтанах, по зимнему времени подбитых мехом. Крестясь на образа, поглаживая бороды, они кланялись тысяцкому, садились на скамьи вдоль стен и тихо переговаривались.
Из внутренних покоев вышел молодой слуга в синем кафтане, обшитом на рукавах и воротнике красной каймой. Он подошел к тысяцкому и прошептал:
— Князь сейчас в большой заботе. Повелел сказать, что выйти не может!
— Мне с тобой некогда толковать. Беги сейчас же обратно к князю и скажи, что тысяцкий Дмитро с передовых валов на Диком поле прискакал в спешке и должен с князем неотложно совет держать!
— Никак не удастся! Князь нынче в сердцах: крепко приказал его больше не тревожить.
— А ты меня не растревожь! — прохрипел Дмитро. — Беги сейчас же и поясни князю, что я жду его и не уйду отсюда! — И он с такой силой толкнул слугу, что тот ударился в дверь, за которой тотчас же скрылся.
Бояре удивленно поднялись с мест и направились к тысяцкому. Тот стоял у окна, заложив руки за спину.
— На что ты прогневался, воевода Дмитро? Поведай нам!
— Повремените немного. Не уходите! Все сейчас узнаете. Только князя Данилу дождемся.
— Скажи хоть слово одно!..
— Одно слово? — Тысяцкий окинул бояр суровым взглядом: — Война! Она летит на нас как буря!
Бояре, пораженные, переглянулись.
— Упаси Боже! Что же это за напасть обрушилась на нас!