Том 7. Моникины
Шрифт:
Говорят, что, как ни изучай свой душевный недуг, он от этого не проходит. Я был живым примером той истины, что постоянные размышления о своих обидах и неудачах только усугубляют зло. Боюсь, что человеку свойственно недооценивать те преимущества, которыми он обладает, и преувеличивать те, которых он лишен. Сто раз за полгода, после того как молодой баронет был отвергнут, я принимал решение броситься к ногам Анны, и каждый раз меня удерживало опасение, что я недостоин столь превосходной девушки, притом внучки седьмого в роду английского баронета.
Не берусь объяснять связь между причиной и следствием, ибо я не врач и не метафизик. Но смятение духа, порожденное всеми моими сомнениями, надеждами,
Я нашел своего предка в полном сознании, хотя врачи уже отказались от него: обстоятельство, свидетельствовавшее о таком бескорыстии, какого трудно было ожидать по отношению к пациенту, по общему мнению, стоившему больше миллиона. Слуги и двое-трое друзей, собравшихся по этому печальному случаю, встретили меня с теплым сочувствием и всячески выражали участие и желание помочь.
Больной же встретил меня гораздо равнодушнее. Обращение всех его способностей на единственную задачу, суровая целеустремленность, часто подчиняющая себе тех, кто полон решимости победить, и обычно проявляющаяся в их внешней манере, а также отсутствие более тесных уз, слагающихся при обычном благожелательном общении, — все это создало между нами отчужденность, которую не могло преодолеть одно лишь естественное родственное чувство. Я говорю о естественном родственном чувстве, ибо, несмотря на сомнения, бросающие свою тень на ту ветвь моего генеалогического древа, которая соединяет меня с моим дедом с материнской стороны, право короля на корону не более очевидно, чем было мое происхождение по прямой линии от моего отца. Я всегда считал его своим предком de jure, как и de facto [4] , и готов был бы любить и чтить его как такового, если бы мои естественные стремления встречали больше теплоты с его стороны.
4
Юридически, как и фактически (лат.).
Тем не менее, вопреки этому продолжительному и неестественному отчуждению между отцом и сыном, наша встреча была не лишена некоторых проявлений чувства.
— Наконец-то ты здесь, Джек! — сказал мой предок. — Я боялся, мой мальчик, что ты опоздаешь.
Его затрудненное дыхание, изможденный вид и прерывистая речь внушили мне благоговейный страх. Впервые стоял я у ложа смерти, и грозная картина перехода человеческого существования в небытие и бесконечность неизгладимо запечатлелась в моей памяти. И это была не просто сцена смерти, но семейная сцена смерти. Не знаю, как и почему, но мне показалось, что мой отец, теперь походил на Голденкалфов больше, чем когда-либо раньше.
— Наконец-то ты здесь, Джек! — повторил он. — Я рад этому. Ты единственный, кто теперь меня интересует. Может быть, было бы лучше, если бы я больше общался с моими ближними, но ты будешь только в выигрыше. Ах, Джек, все мы в конце концов лишь жалкие смертные! Быть вырванным из жизни так внезапно и таким молодым!
Мой предок уже отпраздновал свой семьдесят пятый день рождения, но, к несчастью, еще не успел свести всех счетов с миром, хотя и выдал врачу его последний гонорар, а священника отослал с таким пожертвованием для бедных его прихода, какого хватило бы на то, чтобы какой-нибудь нищий прожил в веселье остаток своей жизни.
— Так ты, наконец, пришел,
Я исполнил его приказание, и мы остались одни. Отец сунул руку под подушку.
— Возьми этот ключ, — сказал он, — и отопри верхний ящик моего бюро. Достань оттуда пакет, адресованный тебе.
Я молча повиновался. Мой предок сперва поглядел на пакет с грустью, которую мне трудно передать, ибо она не была ни земной, ни отрешенной, а каким-то своеобразным и жутким смешением той и другой, потом вложил бумаги мне в руку, медленно и неохотно расставаясь с ними.
— Ты дождешься моего… отбытия, Джек?
Слеза выкатилась у него из глаза и упала на его исхудалую руку. Он грустно поглядел на меня, и я ощутил легкое пожатие его пальцев, означавшее ласку.
— Жаль, Джек, что мы не знали друг друга ближе! Но провидение не дало мне отца, а я, по собственной глупости, жил, как будто у меня не было сына. Думаю я, что твоя мать была святая. Но боюсь, я понял это слишком поздно. Что же, благословение нередко осеняет нас в последнюю минуту!
После этого мой предок выразил желание, чтобы его больше не тревожили. Я позвал сиделку, удалился в свою скромную комнату и тщательно запер пакет на надежный замок. Это была объемистая запечатанная связка бумаг, на которой рукой умирающего было написано мое имя. Только еще один раз увиделся я с отцом так, что мог говорить с ним. Со времени нашего первого свидания ему становилось все хуже, его сознание часто омрачалось, и, как грешный кардинал у Шекспира, он «скончался и не подал знака».
Но через три дня после моего приезда, когда я находился один подле него, он вдруг очнулся от состояния, близкого к бесчувствию, и единственный раз после нашего первого разговора словно бы узнал меня.
— Так ты, наконец, приехал, Джек! — произнес он замогильным голосом. — Можешь ли ты сказать мне, мальчик, почему они мерили город золотыми тростями? (Сиделка в этот день читала ему главу из Откровения, которую он назвал сам.) Видишь, мой милый, стена-то была из ясписа, а город — из чистого золота… Мне не нужно будет денег в моем новом жилище… Ха-ха, они там ни к чему! Я не сошел с ума, Джек!.. Если бы я любил золото меньше, а своих ближних — больше!.. Сам город из чистого золота, а стены из ясписа — драгоценная обитель! Ха-ха, Джек, ты слышишь, мальчик? Я счастлив… более, чем счастлив, Джек!.. Золото… золото!
Заключительные слова он громко крикнул. Это были последние слова, слетевшие с уст Томаса Голденкалфа. На шум вбежали люди, но он был уже мертв. Как только печальная истина была окончательно установлена, я приказал всем выйти из комнаты и несколько минут оставался наедине с покойником. Его лицо застыло, в глазах, все еще открытых, отражался блеск безумного восторга, охватившего его в последний миг, и все черты являли ужасную картину неотвратимой гибели. Я опустился на колени и, хотя и был протестантом, горячо помолился о спасении души покойного. Затем я простился с первым и последним моим предком.
За этой сценой последовал обычный период притворной скорби, погребение и всякие проявления надежд со стороны окружающих. Я заметил, что в дом зачастили люди, которые при жизни хозяина редко переступали его порог. Они уединялись по углам, вполголоса беседовали между собой и как-то странно косились на меня. Постепенно число посетителей возрастало и дошло приблизительно до двадцати. Среди них приходской священник, казначеи нескольких благотворительных обществ, трое стряпчих, четверо или пятеро крупных биржевиков во главе с сэром Джозефом Джобом и трое профессиональных благодетелей, чье единственное занятие, по-видимому, состояло в том, чтобы поощрять ближних проявлять милосердие.