Томас Рифмач
Шрифт:
— У меня больше нет… больше нет песен.
— О Честный Томас, разве ты забыл мое обещание? Я пришла помочь тебе. Послышался сдавленный стон.
— Все хорошо, — сказала она, и голос ее звучал
— Помоги мне…
— Да. сейчас…
Он стонал так, как никогда не позволял себе, если я была рядом. Я прижала костяшки пальцев к губам.
— Уже скоро, — шептала она, — окончится твой срок. Окончатся ожидание и печаль, и ты пойдешь по прекрасной дороге, которую сам для себя выбрал. Тихонько, тихонько. Рифмач мой, все будет так, как я сказала.
— Я не могу…
— Все хорошо. Я с тобой. Держись за меня… Вот так… Еще чуть-чуть…
Больше я не могла этого вынести. Я распахнула дверь в комнату. Ослепительно прекрасная женщина сидела на кровати и обнимала Томаса. Его лицо исказилось от боли, тонкие кисти рук судорожно метались. Он словно потемнел и стал меньше, полускрытый ее длинными золотистыми волосами; осунувшееся лицо прижимается к ее зеленому плащу.
Женщина повернулась ко мне и улыбнулась.
По крайней мере, так это выглядело. Но я видела, что другая рука ее согнута в локте, что складки зеленого плаща обрисовывают призрачную мужскую фигуру рядом с ней. Потом они исчезли. Запах цветущих яблонь еще миг висел в воздухе.
А холодное и безжизненное тело моего мужа осталось мне.
Я разглядывала его лицо, знакомое до малейших подробностей, замершее в восковой неподвижности смерти.
Все правильно. Должны же они были оставить что-то взамен?
Я рада, что знаю об этом. Скорбь моя не стала меньше, но я все равно рада. Я рада, что она пришла на помощь, как пришла бы и я, если б могла; пришла снова любить его, как пришла бы любая из тех, кого он любил раньше.
Моя любовь пребудет с ним до самой моей смерти. И, может, мы еще встретимся с ним в каком-нибудь краю за смертной рекой. А может быть, он был сужден мне всего на трижды семь лет. Не знаю.
Наверное, он бродит сейчас под цветущими яблонями в старом-старом саду. Наверное, играет для эльфов.
И, наверное, поет.