Тонги
Шрифт:
Прошло какое-то время. Пожалуй полчаса, или больше. Танк затих. Верхний люк открылся. Из него вылезли двое в тёмных комбинезонах. Они поозирались, рекогнисцировка так сказать, и через ворота вошли во двор. Увидев сидящего в орешнике старика, пошли в его сторону.
Соломон, привыкший по жизни придерживаться примет, отметил, что мужчина, с утра первым вошедший во двор – это к удаче. Получилось иронично. Потом правда испугался. Не за себя. У ног лежал верный пёс Бассара. Мог бросится на незваных гостей, а те ведь при оружии. Рука старика лежащая на собачьем загривке, сжалась – значит: сидеть
Подошли, говорили по русски, из чего Соломон понял, что это русские военные подразделения. Он не ведал, что в рамках мероприятий по принуждению Грузии к миру, Россия ввела войска в Южную Осетию и прокатилась далее в западную Грузию. Стало быть: танк тут встал на позицию.
Со слухом у Соломона было ещё хуже, чем со зрением. Сославшись на это он как бы сразу отсёк попытки содержательного разговора. Да и чего он мог сказать? Воды? – Вон колодец. Фрукты: груши, яблоки – соберите по деревьям.
Пришла соседка, та что должна была ухаживать за Соломоном. Принесла ему поесть: лобио. И ещё кастрюльку, наверное с тем же, передала танкистам.
Наклонившись к уху старика, стараясь почётче по-мегрельски проговорила. Мол, лучше пусть будут эти, из регулярной русской армии. А то, не дай Бог просочатся осетинские или абхазские ополченцы. Те злые. С этими поспокойнее.
Бойцы ещё побродили по двору. Туалет посетили, пообливались из ведра у колодца. Танк, если он не стреляет, превращается в груду метала, невинную, но накалённую такую жару до непереносимых температур. Танкисты организовали дежурство, оставляя внутри машины только одного. Остальные нашли место на траве под деревом, в метрах 15ти напротив хозяина, поближе к воде . Поочерёдно кемарили, переговаривались.
*
Соломон встал и, тихо переставляя ноги, опираясь на палочку, подошёл к забору. Танк стоял близко к нему, прячась от солнца под свисающими на улицу ветками ореха. Гусеницы машины оказались на краю придорожной канавы, которыми для водоотвода испещрена вся местность. Сейчас, в засуху, – это просто неглубокие искусственные расщелены, похожие на морщины на лице Соломона. Но дождитесь дождя. Тогда вся сетка приобретает динамику. Потоки организуются по канавкам, пересекаясь и донаполняя друг друга. Компьютерщики при желании могут увидеть во всём этом интегральную схему, где несущаяся вода, как электроны, ищет и находит свою природную логику.
В небольшом промежутке между танком и оградой, представляющей собой наглухо задрапированную вьюном сетку рабицу, на дне канавы осталось немного жидкой грязно-водяной смеси, спасённой тенью орешника.
Соломон увидел – опа! – маленького лягушонка. Тот, скорее всего, пуще старика был удивлён и недоволен появившемся железным соседством, из которого в его убежище медленно стекала мазутно-солярочная вонь.
*
У Соломона было одно интересное свойство. Иногда его слух давал «прострелы» и некоторое время он начинал вполне отчётливо слышать.
– Чего этот дед крутится у танка? – заговорили вояки.
– Да ладно тебе. Пусть крутится. Крестьянин. Он такого может вообще не видел.
Соломон усмехнулся этому диалогу.
70 лет назад сюда вот в маленькую саклю, которая и по
Зугдидский вокзал был переполнен. Страна Советов продолжала борьбу с мировым империализмом и потребность в пушечном мясе в предверии больших международных тёрок постоянно увеличивалась. В котомке Соломона – бутылка кислого молока и «чкиди» – маленькие кукурузные лепёшки. Ещё – табак. Но оказалось – его-то забыл. Младший брат – Фридон, метнулся купить, но поезд тронулся, и он 4км до следующей станции бежал за составом. У Соломона навернулись слёзы: бегущий с табаком братишка. Больше им свидиться было не суждено. В конце войны Фридона тоже забрали на фронт. Пропал без вести где-то в Польше.
*
Соломона определили на артиллерийские курсы. Учился не долго, вояк тогда в предвоенную пору, лепили скоро, что те кукурузные лепёшки.
И вот он, новоиспечённый младший лейтенант шагает со своей войсковой частью по Литве. Прибалты смотрели на них хмуро и недобро, но до эксцессов не опустились. Дошли до Бреста и там стали позади Крепости.
Соломон уже не помнил: ждал ли войну или нет; та пришла всё равно неожиданно. Немцы налетели, словно цунами.
Уперевшись в Крепость, обкатили её, как волна прибрежный каменный валун и не задерживаясь двинули дальше.
Артиллерийскую роту, базирующуюся рядом, просто разметали, как и другие подразделения и загнали в топи. Соломон опять холодком по телу прочувствовал, как почти сутки стоял по горло в болотной жиже, ухватившись за ветку, особо не дергаясь, что бы не засасывало.
Немецкие танки расположились на возвышенностях среди деревьев и били прямой наводкой. Соломон был реалист, в ад не верил, но тогда он его увидел и ощутил в полной мере. Его контузило, но не убило. И с этой контузией, первой для него меткой войны, осевшей глухотой в правом ухе, он и пережил все впоследствии свалившиеся на него невзгоды. Такой вот получил тогда оберег.
*
Танки через некоторое время ушли. Из болот тогда повыползали убережённые вояки – черти не иначе, обтрёпанные и полуживые. Поняв, что немцы и, что особо важно, заградительные СМЕРШ-отряды ушли вглубь советской территории, разрозненные группки тоже осторожно направились на восток.
В сёлах у гражданских переодевались, подкармливались и шли, шли. Через месяц добрались до Киева. Тут уже вовсю хозяйничали фрицы и пуще всех полицаи, ушлые по солдатским душам. «А ну-ка скажи «паляныця»!» и всё! – те, кто не местные, а бойцы, скинувшие погоны, выкупались враз.
*
Фильтрационный лагерь под Луцком к концу лета 1941 разросся до 10 тыс. пленных. Теснота, холод, голод, постоянные побои. Солдат секли плетьми. Многие обделывались, смрад и вонь стояли неимоверные. Болото, в котором Соломона контузило не казалось уже тем Адом.
Впрочем о прошлом думать и сожалеть не приходилось. А о будущем – тем паче. Наступала ночь и ты вырубался, где лежал, сидел или стоял. Утро и день считался удачным, если за ними для тебя наступали новые утро и день.