Тонущие
Шрифт:
Счастье, что моя музыка устояла перед силой самообмана. Я понял, когда именно умер как музыкант, осознал этот момент и горько опечалился, но не стал бороться. Когда мне нечего было предложить публике, помимо технического мастерства, я перестал играть. И я рад, что так поступил. Совершенству техники можно и нужно учиться посредством практики, настоящая игра — как и настоящая жизнь — невозможна без чувств. А я перестал их испытывать.
Скрипка была не единственной жертвой, которую я принес, чтобы получить место в святилище Сары. От друзей — тех немногих, но верных друзей, каких я нажил в годы, предшествующие женитьбе, — мне тоже пришлось
Камилла Бодмен, довольно кисло, к моему недоумению, воспринявшая весть о нашей с Сарой помолвке, держалась дольше остальных; мне кажется, она пыталась подружиться с Сарой, хотя я мог бы сразу предупредить ее, что это невозможно. В первые годы нашего брака она была частым гостем в Сетоне, стала крестной матерью Адели: в малом моя жена с легкостью шла на уступки. Было что-то успокаивающее в постоянстве Камиллы, в том, что ее локоны оставались все такими же тугими, грудь — столь же высокой (пусть и не такой свежей, как прежде), и в зрелом возрасте она все так же удивительно подчеркивала в речи отдельные слова, как делала это в юности.
Я хорошо помню наш последний совместный ужин здесь, в замке: Камилла громко судачила о своих клиентах, поскольку успех сделал ее еще более нескромной, и пыталась заставить Сару взять билеты на одно из ее благотворительных мероприятий.
— Теперь, когда мамы больше нет, полагаю, кто-то должен подхватить ее знамя, — сказала она, пытаясь всунуть конверт Саре в руку. — Это так утомительно — в одиночку выдерживать торжественный прием после концерта. Вы должны мне помочь.
Но Камилла не на ту напала: противостоя ее напору, моя жена приняла величавую позу мраморной статуи, и даже энергичной, полной жизненных сил и энтузиазма Камилле было тяжело выносить ее холодный взгляд. Получая мои приглашения, Камилла все чаще начала обнаруживать, что дела постоянно удерживают ее в Лондоне, хотя сама она по-прежнему продолжала приглашать нас с Сарой — а потом и с Аделью — на все свои мероприятия с настойчивостью, которая в такого рода делах стала ее визитной карточкой.
— Я знаю, что Сара не любит меня, — сказала она мне как-то на одной из своих вечеринок, будучи немного навеселе. Кажется, это снова был ее день рождения, на который меня отпустили. — И, по правде говоря, я тоже ее не слишком-то люблю. — Она взяла меня за руку и с чувством сжала ее. — Но это вовсе не повод нам с тобой так редко видеться, Джейми, дорогой. Кроме того, мы должны подумать о моей красавице-крестнице. Кто ее еще научит выживать в Лондоне, если не я?
— Действительно, кто? — поддержал я ее шутливый тон, но уже понимал — и Камилла, думаю, тоже понимала, — что нашей дружбы, какой она была до моей женитьбы, уже не вернуть.
Сара требовала за все свою цену — преданность, безусловную и нерушимую, но я зависел от жены, потому не мог разорвать наш негласный договор.
Сейчас я отлично вижу, в какой полной
Моя жена обладала потрясающей интуицией и достигла вершин в своем замораживающем мастерстве, потому я перенес известие о смерти Эллы почти невозмутимо.
Это произошло зимой, я находился в саду, наблюдал за рабочими. Серое небо придавило море, скандалили чайки, я стоял на скалистом берегу и, отвернувшись от обжигающего ветра, отдавал распоряжения. Помню каждую деталь той сцены. Вот Сара с вытянутым лицом — возможно, она все же испытала укоры совести, кто знает? — спускается по тропинке от замка: мрачная фигура, черная на фоне неба.
— Я должна поговорить со своим мужем, — бросила она, и рабочие, сняв шапки в знак приветствия, довольно быстро исчезли, оставив нас наедине.
— Да, дорогая?
Сара ровным тоном поведала мне, что Элла мертва: повесилась накануне ночью в больничной палате.
— Сегодня утром мне позвонил больничный надзиратель.
Утром?! Время уже шло к обеду.
— Он прислал ее личные вещи.
Я не произнес ни звука, разве что кивнул.
Сара постояла в нерешительности, однако все же собралась с духом:
— И два письма. Письмо, адресованное мне, я просмотрела.
— Ясно.
— Ты только напрасно огорчишься, прочитав свое, дорогой.
Я отвернулся. Сара подошла ко мне, в ее руке я разглядел конверт с моим именем, выведенным острыми коричневатыми буквами.
— Но смотри, поступай как хочешь… Прочтешь?
Сейчас я понимаю, что это была кульминация. Сара сильно рисковала.
Я колебался.
— Не думаю, что тебе это пойдет на пользу, — продолжала она ласково. — Элла была плоха перед смертью, она почти бредила. Не стоит помнить ее такой. — Сара взглянула мне в глаза, и просьба растаяла у меня на губах. — Я знаю, как нужно поступить с письмом. — И разорвала его — медленно, тщательно — на мелкие кусочки. Мы следили, как они упорхнули вниз, в море.
— Пойдем домой, — сказала она, беря меня под руку.
31
Я мало что могу добавить к сказанному: Сара вчера расставила все точки над «i» с леденящим душу самолюбованием. После поминальной службы гроб с телом жены на моих глазах и в присутствии рыдающих членов семьи торжественно поместят в фамильный склеп. И все будет кончено. Есть в этом обряде что-то пронзительно-трогательное. Как и в том, что, когда я умру, мы все втроем будем лежать рядом, соединившись наконец: Элла, Сара и я — в освинцованных гробах, в гармонии разложения.
В моем возрасте такие мысли доставляют удовольствие.
Тогда ничто уже не будет напоминать о трагедии, исковеркавшей наши жизни, не останется даже намеков на отношения, связывавшие нас в действительности. Ну разве что несколько забытых статей в старых, рассыпающихся газетах. Так и надо. Адель не должна узнать о том, что сделала ее мать, и она никогда этого не узнает. Пусть лучше она печалится при мысли, что Сара покончила с собой, что она была вовсе не такой уравновешенной, какой казалась. Правда разрушит душу Адель, и тогда наша трагедия — та, что касается лишь меня, Эллы и Сары, — обременит следующие поколения, а там ей не место.