Топ-модель
Шрифт:
Молчу.
— Аня, коммуницируй.
— Ясен.
— Что у тебя со съемкой?
— Я прошла пробы у Жана Рибу. Говорила же, что пройду, а ты не верил. Поначалу он отнесся без особого интереса, сделал пару кадров словно от скуки, посмотрел, что вышло, и потом как прицепился! Мы работали три часа без остановки, я ужасно устала и была голодна, он повторял что-то на французском много-много раз подряд, его ассистентки кивали. Я, к сожалению, на английском как-то что-то могу, но с французским беда, хотя можно ведь подтянуть. Он спросил, есть ли у меня загран и какие-нибудь незавершенные
Нам приносят тарелки: мне — суп, а Максиму салат из помидоров и огурцов. Да уж. В жизни бы такое не стала заказывать в ресторане. Нарезать овощи крупно — тоже мне блюдо, дома за пять сек можно сделать.
— Спасибо большое, — благодарю я.
Официант лучезарно улыбается.
Как только мы вновь остаемся наедине, я беру ложку и принимаюсь за обед. Голодная адски, оказывается. С самого утра крошки во рту не было.
Только через несколько минут понимаю, что Максим не ест. Смотрит на меня все это время. Становится неловко. Может, я ем как-то недостаточно благородно? По сторонам озираюсь — даже не заметила, как тут дорого-богато, не до изысков сейчас. Беру салфетку, промокаю губы. Он продолжает пялиться. Помидоры свои, видимо, расхотел. Смотрит и смотрит.
Блин.
— Тебе оставить? — спрашиваю.
— Что? — чуть прищуривается.
— Ты так смотришь... Я подумала, может, тебе оставить суп? Хочешь? — Зачерпываю и тяну ложку к нему.
Максим хмурится и отшатывается, будто перепугавшись. Отрицательно качает головой. Я пожимаю плечами и ем сама.
— Аня, — произносит он медленно. — По десятибалльной шкале как сильно ты хочешь полететь в Париж?
Глава 18
Моргаю несколько раз, Максим же остается непроницаем. Смотрит неотрывно, как гриф на добычу, выбирая лучший момент для того, чтобы сцапать.
Я сглатываю и отстраняюсь.
— Десять в седьмой степени. Примерно. Из десяти.
— Так и думал. — Он барабанит пальцами по столу.
А я хочу дальше добавить, что мои желания ничего не значат. Мало ли чего мы хотим, в конце концов! Когда я Максима увидела впервые, перепачканного кровью и в мокрой одежде... когда мы потом ночью на яхте разговаривали и он меня кутал в плед, мне, может, на секунду тоже захотелось, чтобы он влюбился в меня. Но утро расставило все по местам. Одних наших желаний зачастую недостаточно.
Официант приносит горячие блюда, я ковыряюсь вилкой в спагетти, потому что аппетит улетучился. Максим отвлекается на пару телефонных звонков. И как ему удается держать столько информации в голове одновременно? Перед ним сидит беременная малолетка, а он терпеливо объясняет, какие подписи нужно собрать и к какой дате.
Это даже обидно. Словно я эпизод в его жизни. Короткий, не стоящий особого внимания.
Дверь резко распахивается, и в ресторан влетают дети — один за другим трое мальчишек возраста от шести до десяти лет примерно. Следом заходят две полные женщины за пятьдесят и девочка-подросток. Мальчишки одеты обыкновенно, на женщинах юбки в пол, волосы убраны под цветастые платки. Цыганки.
Машинально разглядываю, пока они занимают столик вдалеке. Дверь вновь отворяется,
Проходя мимо, девушка пробегает глазами по Максиму, на мне задерживается на пару лишних секунд. Отворачиваюсь — меня учили, что пристально разглядывать незнакомцев невежливо. Ее, видимо, этому не учили.
Максим, продолжая с кем-то общаться, подзывает официанта и расплачивается. Оставив щедрые чаевые, хотя сам практически ни к чему не притронулся, зовет меня одеваться. У вешалки кутаюсь в его бомбер — моя куртка слишком мокрая и, конечно, не успела высохнуть.
— Ада, перепроверь еще раз, будь так добра, это важно, — терпеливо просит Максим в третий раз за минуту.
Тут уж и я не выдерживаю:
— Очередная ваша подружка? Какая-то тупенькая.
Он зажимает микрофон и произносит:
— Не то слово.
— Рада, что не я замыкаю список, — пожимаю плечами.
Максим, явно шокированный шуткой, усмехается и обнадеживает:
— Далеко не ты.
Мы переглядываемся, и на долю секунды мне даже становится тепло, а в душе появляется надежда.
Максим открывает дверь, и мы выходим в осень. Делаем несколько шагов к парковке, и тут я вспоминаю, что забыла шарф на вешалке.
Извиняюсь и спешу обратно в ресторан. Шарф одиноко висит в гардеробе. Хватаю его, но прежде чем выйти на улицу, решаю зайти в туалет. После посещения кабинки я мою руки, смотрю на себя в зеркало и поражаюсь возможностям нашего организма. Весь день рыдаю, состояние такое, что под машину впору броситься, так едва и не сделала — от одной мысли волосы дыбом от ужаса. Однако щеки — румяные, глаза блестят, а губы... они и вовсе раскраснелись, словно я целовалась целый час до этого.
Дверь кабинки хлопает, и та самая высокая, почти с меня ростом, цыганка, что бесцеремонно пялилась, подходит к раковинам, встает рядом и намыливает руки. Смотрит при этом на меня, и так выходит, — а иначе из-за ее прямого взгляда просто невозможно, — что наши глаза встречаются.
Становится не по себе. Я робко улыбаюсь, выключая воду.
— Вещи твоего парня? — спрашивает цыганка, кивая на бомбер. — Не по размеру.
— Да, друга. — Ощущаю неловкость.
Так быстро мы перешли с ней на «ты», с Максимом я вон ребенка заделала и до сих пор ему выкаю.
— Близкого друга? — мягко улыбается девушка.
Духи у нее дорогие, так пахло от одной из ассистенток Жана. И сама она очень ухоженная, какая-то вся воздушная.
— Куда уж ближе, — пожимаю плечами, утопая в собственном сарказме.
— Давай ручки, скажу, что вас с ним ждет. — Ее голос глубокий, обволакивающий. Взгляд прямой, в глаза. — Не бойся, малышка такая. Плату не возьму. Вижу, сомнения тебя мучают. Много их, и они справедливые. Смотрю и вижу тебя насквозь. Давай ручку, погляжу. Он подождет.