Торговец кофе

Лисс Дэвид

– Скажи, – сказал Хендрик, – сломать тебе шею или не ломать тебе шею?

– Не ломать,– поспешно предложил пьяница. Он взмахивал руками как птица крыльями.

– А что скажет наш Еврей? – обратился Хендрик к Мигелю. – Ломать или не ломать?

– Оставьте его в покое, – устало сказал Мигель.

Хендрик отпустил мужчину.

– Еврей говорит, что тебя надо оставить в покое. Помни это, парень, когда в другой раз тебе захочется запустить в еврея дохлой рыбой или гнилой капустой. Еврей спас твою шкуру сегодня, причем без всяких на то оснований. – И, обращаясь к Мигелю, он сказал: – Нам сюда.

Одного кивка Хендрика было достаточно, чтобы толпа расступилась перед ними, как Красное

море – перед Моисеем. В дальнем конце таверны Мигель увидел Гертруду, которая сидела за барной стойкой, хорошенькая, как тюльпан на навозной куче. Когда Мигель направился в ее сторону, она обернулась и улыбнулась ему. Улыбка была широкой, лучезарной и неотразимой. Он не мог не улыбнуться в ответ, чувствуя себя глупым мальчишкой, как всегда бывало в ее присутствии. Она обладала каким-то порочным обаянием. Проводить время с Гертрудой было все равно что в постели с женой друга (чего ему не приходилось делать, ибо адюльтер считался одним из самых тяжких грехов и ему не встретилось еще ни одной женщины, которая подвигла бы его на такое). Гертруда всегда источала атмосферу чего-то запретного и недосягаемого. Возможно, это объяснялось тем, что Мигелю никогда не доводилось проводить так много времени с женщиной, с которой он не был связан постелью.

– Мадам, я польщен тем, что вы пожелали встретиться со мной, но боюсь, я не располагаю в данный момент временем для подобных удовольствий.

– Приближается расчетный день, – сказала она с сочувствием.

Гертруда покачала головой, и в этом жесте было нечто материнское и одновременно насмешливое.

– Это так. И мне необходимо многое уладить.

Он хотел рассказать ей все: что дела складывались не лучшим образом и что, если он не придумает какой-нибудь хитроумный ход, к его долгам добавится еще одна тысяча. Но он не стал этого говорить. После шести жестоких, безжалостных и парализующих волю месяцев Мигель научился жить банкротом. Он даже подумывал, не написать ли ему небольшой трактат на эту тему. Первое правило гласило, что никогда нельзя вести себя как банкрот и никогда нельзя никому рассказывать о своих проблемах без надобности.

– Хорошо, посидите со мной минутку, – сказала она.

Он хотел отказаться, так как предпочитал стоять, но сидеть с ней рядом было намного соблазнительнее, чем стоять поодаль. Он кивнул, прежде чем осознал, что принял решение.

Нельзя сказать, что Гертруда была красивее других женщин, хотя она определенно обладала красотой. На первый взгляд в ней не было ничего особенного. Преуспевающая вдова лет тридцати пяти, царственно высокая, все еще красивая, в особенности если смотреть на нее с некоторого расстояния или выпив изрядно пива. Но, несмотря на то что ее лучшие времена прошли, она не растеряла обаяния и от природы обладала гладким округлым лицом северянки, цвета голландского масла. Мигель видел, как юноши моложе ее лет на двадцать бросали на Гертруду вожделенные взгляды.

Хендрик, появившийся из-за спины Мигеля, согнал с места мужчину, сидевшего рядом с Гертрудой. Пока Хендрик выпроваживал парня, Мигель занял его место.

– У меня буквально несколько минут, – сказал он ей.

– Я думаю, вы уделите мне чуть больше времени. – Она наклонилась и поцеловала его в щеку там, где кончалась его модная короткая бородка.

Когда она поцеловала его в первый раз, они были в таверне, и Мигель, который никогда до этого не дружил с женщиной, а тем более с голландкой, решил, что обязан отвести ее в заднюю комнату и задрать ей юбки. Мигель не в первый раз оказался в ситуации, когда голландка давала ему понять о своих желаниях. Голландкам нравились его непосредственность, улыбчивость и большие черные глаза. У Мигеля было округлое лицо, нежное и молодое, но

недетское. Голландки иногда просили разрешения потрогать его бороду. Такое случалось в тавернах и музыкальных салонах, да и прямо на улице в менее фешенебельных частях города. Они говорили, что хотят потрогать его бороду, аккуратно подстриженную и ухоженную, но Мигель знал, что на самом деле им нравится его лицо, – с кожей мягкой, как у ребенка, но решительное, как у мужчины.

Однако Гертруда никогда не позволяла себе ничего большего, чем прижаться губами к его бороде. Она давно дала понять, что не имеет ни малейшего желания, чтобы ей задирали юбки, по крайней мере это относилось к Мигелю. Эти голландки могли целовать кого хотели и когда хотели и делали это куда смелее, чем португальские еврейки, когда те целовали своих мужей.

– Видите, – сказала она, указывая на толпу, – несмотря на то что вы давно живете в этом городе, я могу показать вам нечто новое.

– Боюсь, ваш арсенал новинок скоро истощится.

– По крайней мере вы можете не беспокоиться, что вас здесь увидит этот ваш иудейский совет.

Это было правдой. Евреям не позволялось вести дела с иноверцами в тавернах, но какому еврею из Португалии придет в голову выбрать для этого такую грязную дыру? И все же не стоило терять бдительности. Мигель быстро осмотрел помещение на предмет шпионов маамада: евреев, одетых как голландские рабочие, подозрительных людей, сидящих поодиночке или парами, не прикасающихся к еде, людей с бородами, так как бороды, коротко остриженные ножницами, чтобы было похоже на выбритое лицо, носили исключительно евреи (Тора запрещала сбривать волосы на лице, но не подстригать бороды, а поскольку бороды вышли в Амстердаме из моды, даже намек на бороду выдавал еврея).

Гертруда погладила руку Мигеля почти с нежностью. Свободные отношения с мужчинами нравились ей превыше всего. Ее муж, которого она называла самым жестоким из злодеев, умер несколько лет назад, но она все еще праздновала свою свободу.

– Этот мешок сала за стойкой – мой кузен Криспин,– сказала она.

Мигель взглянул на мужчину: бледный, тучный, с опухшими веками, ничем не отличающийся от десятков тысяч других жителей этого города.

– Благодарю за предоставленную возможность лицезреть вашего жирного родственника. Надеюсь по крайней мере, я могу попросить его принести кружку наименее омерзительного пива, чтобы заглушить вонь?

– Никакого пива. Сегодня у меня для вас есть кое-что получше.

Мигель и не пытался сдержать улыбку:

– Кое-что получше? Вы выбрали это место, чтобы я наконец познал ваши тайные чары?

– У меня много тайн, можете не сомневаться, но не тех, о которых вы думаете. – Она сделала знак кузену, он кивнул с серьезным видом и исчез в кухне. – Я хочу, чтобы вы попробовали новый напиток – бесподобное удовольствие!

Мигель посмотрел на нее с изумлением. Он мог бы быть сейчас в одной из полудюжины таверн и говорить о шерстяной ткани, меди или древесине. Он мог бы трудиться не покладая рук, чтобы поправить состояние своих счетов, найти какую-нибудь сделку, в которой никто, кроме него, не распознал бы выгоды, или уломать какого-нибудь пропойцу подписать фьючерс на бренди.

– Мадам, я полагал, вы понимаете, что у меня уйма неотложных дел. У меня нет времени для удовольствий.

Она придвинулась еще ближе и посмотрела ему прямо в лицо. На мгновение Мигелю показалось, что она собирается его поцеловать. Не просто едва коснуться щеки, а подарить настоящий поцелуй, страстный и обжигающий.

Он ошибся.

– Я пригласила вас сюда не просто так, вы увидите, что я предлагаю вам нечто неординарное, – сказала она, наклонившись к нему так близко, что он мог чувствовать ее приятное дыхание.